Форум о Байкале
Форум сайта Магия Байкала
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

 Магия Байкала •  О Байкале •  Природа Байкала •  Походы •  Фотографии

Экология •  Отдых на Байкале •  История 
Стихи и песни о Иркутске, Сибири, Байкале
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10  След.
 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Форум о Байкале -> Стихи, песни и рассказы о Байкале
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 12:42 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

«Духарь» Виталий Орлов
Памяти друга детства и юности Виталия Ананьевича Орлова

-Он ушёл из жизни неожиданно, трагически и нелепо, просто в никуда. Вот был человек и нет его. Даже могилы на земле не осталось, ни жены, ни детей. Только горем убитая мать и памятник на скалистом байкальском мысу в Ташкае. Накануне гибели, уходя из дома, был остановлен вопросом матери: «Виталя! А куда убрать твой костюм, чего он пылится на дверке шкафа»?
-«Да убери его в шкаф, он мне больше не понадобится».
Это уже потом мать вспомнила его слова, как предзнаменование, а тогда они прозвучали естественно.
Третье апреля 1979 года.
В этот день я прилетел домой, на Ольхон в очередной отпуск, так уж получилось, что зимой. Сам виноват, отпуск по плану был летом, а пнули зимой. Да уж от судьбы не уйдёшь.

Полтора месяца назад был приглашён на день рождения жены приятеля и сослуживца Сани Соколова – Веры. Мы одновременно пришли служить в батальон связи на станции Хабаровске 2. Дружили семьями, почти одновременно обзавелись детьми. Он был командиром взвода, потом замполитом роты там же, а я с командира взвода ушёл в начальники отделения штаба, а чуть позже инструктором политотдела соединения по комсомолу. Но дружба, начавшаяся в общежитии, не прервалась, когда получили отдельные квартиры.
Вечером, после службы, приехал к Соколовым, моя жена с дочерью была уже там. Веселье было в самом разгаре. При моём появлении все отвлеклись и как водится сразу штрафную, а потом всё пошло, как положено. Расходились уже после двенадцати ночи, несмотря на то, что утром на службу.

Хозяева пошли на улицу провожать гостей, да заодно подышать свежим воздухом. Кому-то пришла идея песни попеть. Взяли друг друга под руки да давай песни петь, да так задушевно, что самим нравится. Тут я поскользнулся и подбиваю Саню Соколова,
а в нём уже тогда весу было не мало. Я падаю на землю, а Саша, вместо соломки, на мои ноги. Короче, я взвыл от боли в ноге. С помощью жены допрыгал до дома, благо было недалеко, и завалился спать. А утром, о ужас, нога в стопе всех цветов радуги и так распухла, что не входит в полусапожек.
Дождался на лестнице соседей, сослуживцев по управлению и попросил доложить начальнику о происшествии и вызвать врача.
Короче, госпиталь, гипс и месяц дома. Тоска зелёная, книги и телевизор. А тут ещё днём и ночью рёв взлетающих и садящихся самолётов ВТА. Окна дома выходят на Большой аэродром транспортной авиации. В это время начался пограничный конфликт между Китаем и Камбоджей или Вьетнамом. Самолётами ВТА туда перебрасывалась наша помощь.
Дождался, когда снимут гипс и на службу, как на праздник, правда, с тросточкой.
Начальник политотдела Иван Иванович Граков смотрел, смотрел на меня и говорит: «Хватит тебе комсомол изображать из себя Алексея Маресьева, дуй в отпуск, пусть нога заживёт».
Но сидеть ещё сорок пять суток дома, уже нет желания, лучше лететь на Байкал, да порыбачить на льду. Дома родные, есть одноклассники в Хужире, да и водка под мороженую рыбу, «расколотку», просто удовольствие. Решено – сделано, билет в зубы и на самолёт. Два часа полёта и я в Иркутске, а на следующий день опять в аэропорт. На первый борт не попал, пришлось посидеть, дожидаясь вылета второго. Взошло солнышко, пригрело, туман над Ангарой рассеялся и нам объявили вылет. Было уже часов двенадцать дня, когда мы разместились на жёстких сиденьях «аннушки» и взлетели.

Лететь вторым бортом удобно, ненужно рано приезжать в аэропорт, а потом нет и промежуточных посадок в Бугульдейке, Еланцах и он не летит до Онгурёна. То есть чистых полтора часа полёта, и ты дома. «Аннушка» - самолёт без всяких удобств, с рёвом двигателя, да ещё без отопления зимой. Сам ещё ничего терпишь, а вот ноги за это время отмерзают напрочь, хорошо, если иногда пилоты бросят под ноги ватный, стёганый чехол от двигателя. Тогда в него можно упрятать ноги, всё не так мёрзнут.
Если до Еланцов, за час полёта, под крылом самолёта мелькают только горы покрытые лесом, то дальше всё меняется. Лес отступает влево и право от самолёта, а внизу только каменистые, без леса горы и дороги без асфальта разбегающиеся в разные стороны. Всё до боли знакомо: байкальские заливы, резные скалистые берега и небольшие острова Малого моря.

Вот уже пролетаем над проливом Ольхонские ворота. Пустынное безмолвие, лёд и скалы. Уже горишь нетерпением скорее бы, скорее. Сидеть неудобно, позу сильно не изменишь, пристёгнут ремнём, и спиной упираешься в борт самолёта. Наконец самолёт на глиссаде, проседает на опушке леса и вот толчок колёсами о землю, короткая пробежка и он встал недалеко от старой громадной лиственнице, на вершине которой болтается полосатая колбаса. Вот мотор взревел и замер. И сразу наваливается оглушительная тишина. Пилот открывает двери и ты на земле, разминаешь затёкшие и замёрзшие ноги, да и зад тоже. Боже! Какой чудесный, свежий, байкальский воздух.

Всё, как всегда, как десятки раз до этого. Прилетевшие первым бортом сказали матери, что я лечу следом, и она приехала на почтовой машине встречать. От аэропорта до Хужира всего семь километров, но топать их по просёлочной дороге и месить песок, нет никакого желания. А мать, работавшая на почте, обычно встречает первый рейс-почта, деньги и т.д.
Остаток дня прошёл в хлопотах, застолье, разговорах, год не виделись, а в письмах много не напишешь. Радуюсь за домашних, за земляков. Свет горит круглосуточно, построен ретранслятор и работает телевизор. В домах электроплиты, холодильники.

Люди не так остро стали чувствовать свою оторванность от Большой земли. Смотрим кино, а вокруг меня суетятся младшие братья. Разница в возрасте существенная, четырнадцать и семнадцать лет и им всё интересно. Так и скоротали вечер.
А утром оглушительная новость, да такая, что кровь в жилах застыла. Стою на улице курю, а мимо проходит одноклассница Нина Хасанова (Кичигина). Поздоровались, а она мне и говорит: «Что не дождался тебя твой дружок»?
-Я опешил. Кто Виталька? Он, что уехал?
-Да нет, он вчера утонул!
-Как, почему?

Всё просто до безумия. На пароме, в Ташкае, зимовал катер-буксир «Победа». Весной, когда в проливе Ольхонские ворота лёд начинал рушиться, «Победа» прокладывала путь двум хужирским паромам на трассе МРС - Ташкай. Так начиналась очередная навигация. В Ташкае было всё для приличного существования: дом, сараи, электростанция. Зимой там жили сторожа, а ближе к весне приезжал экипаж и начинал готовить катер к навигации. Всё, как обычно. Приехали, но чтобы не было скучно вдали от цивилизации, прихватили водки. В Хужире, у нас пьют всегда: утром, днём, ночью и по новому кругу. Причина найдётся всегда, а если её нет, то за отсутствие причины.
Русский человек так уж устроен, сколько бы водки ни было, всё равно второй раз идти.
Только вот до Хужира сорок пять километров езды, это далеко, а вот МРС рядом. По льду три-четыре километра. Да вот здесь и кроется коварство Байкала – трещины и пропарины. До сих пор никто толком не объяснил происхождение пропарин.

Если объяснить, то это выглядит примерно так. Все видели осенние замёрзшие лужи, когда среди плотного льда виден воздушный пузырь. Так и здесь, среди толстого льда, провал, прикрытый тонкой корочкой льда, да ещё может быть припорошен снегом. Где она появится, никто не знает. С началом ледовой переправы соответствующие службы пробивают трассу, ставят вешки, обозначают опасные места. Но за зиму появляются щели, лёд рвёт. Делают объезды. Коварны в этом отношении и Ольхонские ворота. А уже в апреле, когда сильнее пригревает солнце, отходят забереги, лёд становится ненадёжным и опасным. Это знают все, но…

Короче пьяному, море по колено. Быстро скинулись на дополнительную порцию водки и выбрали добровольцев на поездку – старшего помощника капитана Орлова Виталия и механика Анатолия Владимирова, тоже одноклассника. Кстати его же был и мотоцикл с коляской. МРС виден, как на ладони и без бинокля, за полчаса можно обернуться. Гонцы сели на мотоцикл и скоро скрылись из глаз. В это время лёд белеет и становится однотонным. Если зимой, на не покрытых снегом участках, видна толщина льда, то в апреле он цвета молока, однообразный.
Они не поняли, как под ними мотоцикл стал быстро проваливаться, погружаясь в воду, и они сами оказались там же среди плавающих обломков льдин.
Сидя в уютной, тёплой квартире трудно представить ужас людей оказавшихся в подобной ситуации, когда при любой попытке ухватиться за кромку, лёд отламывается, и человек в очередной раз теряет надежду на спасение. Вода и крошево изо льда.

Случившиеся заметил, проезжающий вдалеке, местный житель, из прибрежного посёлка МРС. Он подъехал, как можно ближе к пропарине, но подобраться к тонущим не смог. Крикнув им, чтобы они держались, он быстро поехал за помощью, за досками и верёвками. Когда он вернулся, то застал только одного, из последних сил державшегося за толстую кромку льда. Это был механик судна Анатолий Владимиров. Подобравшись по привезённым доскам к кромке льда и обвязав тонущего, как в спешке смог его верёвкой, он с большим трудом вытащил на лёд обессилевшего Анатолия. На вопрос, а где второй, ответить у него не было сил. Затащив спасённого в коляску мотоцикла, спаситель повёз его в деревню, где оказали необходимую помощь.
Организованные поиски утонувшего Виталия результатов не дали. Не нашли тело и приехавшие из Иркутска водолазы. Множество заливов, пролив соединяющий Малое и Большое море и большие глубины, навсегда укрыли тело Виталия.

На девять дней собралась вся большая Орловская родня, друзья, те, кто был в это время в Хужире, земляки и поехали на паром, к месту трагедии. Лёд на Байкале, а особенно в проливе, стал ещё хуже, отошли забереги.
Мы стояли на скалистом Ташкайском мысу, под пронизывающим байкальским ветром и пили ледяную водку, поминая погибшего Виталия. Разбившись по кучкам, вспоминали его, каким он был. Родственники держали под руки заплаканную мать Виталия, тётю Надю. Смуглая от рождения, она за эти дни ещё больше почернела от горя.

Уже нет в живых и его матери. Приезжающие на остров обращают внимание на памятник стоящий на горе, спрашивают у местных жителей. А отъезжающие, дожидающиеся очереди на паром, поднимаются к памятнику, читают выгоревшие надписи на табличке.
Я приезжая на Ольхон, при переправе на пароме, бросаю на воду цветы: летом живые, осенью покупаю и привожу искусственные. Стоя на палубе, провожаю взглядом уплывающий за корму букет. Это всё, что я могу сделать для друга, да ещё помянуть два раза в год: в день рождения второго сентября и в день гибели третьего апреля.
А каким он был мой друг?

Он был таким, как все и одним из нас. Мы встретились в детском саду летом 1959 года. Я зимой только приехал с родителями на Ольхон, а он родился там и жил. Его мама была заведующая детскими яслями и проработала ею всю свою жизнь. Жили они в небольшом доме: кухня, зал – спальня и верандачка. Мебель, как у всех. В дальнем углу стояла кровать матери, диван, круглый стол и кровать Виталия. На стене над его кроватью висел портрет отца. Отца его я никогда не видел и не помню, что с ним случилось. Безотцовщина, в Хужире, была сплошь и рядом. Да и я вскоре тоже остался без отца, родители развелись в 1962 году.
И так о Виталии. Он был младше нас на год и ходил в любимчиках нашей красавицы воспитательницы Риммы Николаевны, но её ласки хватало на всех, и обиженных не было.

Детский сад был единственным каменным, двухэтажным зданием на острове и построен был недавно, ещё пахло свежей краской. И в тоже время строилось новое, деревянное, двухэтажное здание школы и как детский сад с центральным отоплением.
В саду с душевной теплотой с нами занимались все: воспитатели и нянечки. Занимались рисованием, пением и играми. Игрушек хватало, а из больших цветных деревянных кубиков складывали замки. В солнечные, тёплые дни нас водили на берег Байкала с чистейшей водой и горячим песчаным пляжем.

В сентябре 1960 года нас торжественно проводили в школу. Пошёл с нами и Виталя в шесть лет. Я помню себя и его в серой шерстяной форме: брюки и гимнастёрочка, фуражка и ремень с гербом, а за спиной ранцы. Но так в школу пошли не все, сплошная нищета, особенно из многодетных семей. Старые платья, фартуки, брюки по наследству от сестёр и братьев, старые туфли и ботинки со сбитыми носками.
Прошло всего пятнадцать лет после войны и даже при наличии денег, достать многое было трудно.

Так началась школьная жизнь, и мы стали постигать науку. Только став постарше обратили внимание, что Виталию трудно гоняться за сверстниками. У него был врождённый порог сердца, постоянно сини губы и щёки. В играх, требующих резвости он часто увлекался и пробовал гоняться за нами, но тут же, задыхался и останавливался, делая вид, что у него есть дело и поважнее. Любил подначивать, подтрунивать, часто кипишился (духарился), за что потом и получил кличку «духарь». Но делал всё это беззлобно, с тонким юмором, что ему сразу всё прощалось. Кроме того у него были двоюродные братья постарше, что в деревне тоже учитывалось. Но больше конечно от невредного его характера, он никогда не имел врагов.
С каждым годом мы все взрослели, проявляли интерес ко всему. Устраивали классные вечера, создали свой кукольный театр, в котором почти все принимали участие. С кукольными спектаклями ездили по всем селениям острова и выступали в начальных школах. Благо в это время в школе появилась своя машина ГАЗ-51 и проблем с передвижением не возникало.

К шестому классу стал проявляться и половой интерес. Многие мальчишки выбрали себе подруг, писали им записки, встречались после школы, носили портфели девчонок. Всё это было так наивно, но искренне. А Виталя избежал такой участи, он только наблюдал со стороны, да ехидно подкусывал страдальцев.
Только помню, как в шестом классе произошёл такой эпизод. У нас была преподаватель русского языка и литературы довольно симпатичная женщина лет тридцати пяти. Она приехала одна, ни мужа, ни детей и жила в женском общежитии.

Комендантом общежития была мать нашей одноклассницы Сонечки Хамидулиной – тётя Шура, которую даже мужики прошедшие огонь и воду боялись. Пожилая татарка, она в гневе выпускала такие очереди, не стесняясь в выражениях, как тяжёлый пулемёт «Максим» с убойной силой пули до 3,5 километров. Хамидулины жили там же и все новости о жизни учителей нам были известны. Как и все грешные, учительницы устраивали гулянки, приводили местных ловеласов. А наша учительница изрядно злоупотребляла алкоголем. Одевалась хорошо, но часто приходила на занятия помятая, взъерошенная. И ещё она совершенно не чувствовала запахи, чем сразу воспользовались второгодники, учившиеся в нашем классе – Гена Рыков (Молчанов) и Гошка Медведев. На её уроках скручивали цигарку – козью ножку, а вместо махорки наскребали со стен известь. Сидели и пыхали, пуская облака известковой пыли. Она, конечно, обратила внимание, поднимала их, но убедившись в безобидности проделок, отстала. Вот тогда они стали вместо извести вставлять окурки и курить на уроках, совершенно открыто. Надо было видеть лукавые рожи Генки и Гошки.

Однажды наша литераторша пришла на урок «убитая» напрочь. Дала задание работать самостоятельно, села за стол и отключилась. Во многих классах стояли вместо парт столы, а мы с Виталей сидели за первым столом в среднем ряду, как раз напротив преподавателя. Сидим, занимаемся, скрипим перьями, но тут мой друг роняет ручку на пол и лезет за ней под стол. Вылетает из-под стола, как ошпаренный, весь раскраснелся. Я спрашиваю его, что случилось и он мне возбуждённо шепчет, сверкая глазами: «Наша училка пришла без трусов». Я ему, конечно, не поверил, на что он мне резонно заявляет: «Слазь и посмотри»!
Меня долго уговаривать не надо, лучше раз увидеть, чем десять услышать. Роняю ручку и лезу под стол. Наша страдалица сидит, расставив ноги, как раз перед моим носом. Вижу ноги в чулках перехваченные резинкой, а дальше голое тело. Что там дальше темнело, я так и не разглядел, но от вида дороги, ведущей к «родине», дыхание перехватило, и кровь гулко ударила в голову так, что пришлось вынырнуть на поверхность. Виталя уже посвятил в тайну, сидящих сзади нас, Саню Брянского и Гошку Маркисеева, и те по очереди тоже лезут под стол, роняя ручки и карандаши.
Волна ныряющих голов прокатилась по классу, сопровождаемая скрипом отодвигаемых стульев.

Услышав шум, литераторша очнулась, поняла, наверное, в чём дело, потому - что смутилась, встала из-за стола и сделала замечание классу. Пацаны уткнули носы в тетради и сидят возбуждённые. Потом на всех переменах, каждый завирал, что увидел, прибавляя новые подробности, а Сонечка быстро «настучала» нам о том, что было вчера в общежитии. Вот только раз я видел, что другу не чуждо всё, чем страдают мальчишки.
Потом мне пришлось два года учиться в школе – интернат в городе Слюдянка на юге Байкала. Встречались в летние каникулы, да и то не часто.
За это время вытянулись, возмужали, научились танцам и уже не простаивали у стенки на школьных вечерах и на танцах в поселковом клубе. В каждом проявилась ярче индивидуальность.

Встретившись в девятом классе, сразу заняли места за одним столом. После экзаменов за восьмой класс многие остались на второй год или вообще ушли из школы. Так что наш класс сильно поредел: четырнадцать парней и шесть девчонок. Почти все парни были ростом 180-183, только Дынька, да Сергей Рыков ниже всех. Любимым занятием было на перемене окружить симпатичную хохлушку Любу Щербину да пощипать её за все «сладкие места». Она пищит, но такое впечатление, что пытается вырваться только для вида. Нашим девчонкам надоест её писк, и они начинают разгонять нас по углам.
В отместку, на уроках, парни надевают на пальцы резинку и стреляют девчонок бумажной пулькой по ногам, обтянутым капроном. Те не остаются в долгу и стреляют тоже, но уже алюминиевой пулькой. Так врежут по спине, что винтом извиваешься, краснеешь, бледнеешь, но вида не подаёшь – стыдно.

Среди новых учителей пришла в школу и новая химичка, которая пробыла только один учебный год. Среднего роста, в коротком, по моде, платье, пышненькая, с высокой грудью. С сильным загаром или такая смуглая от рождения, с короткой, взбитой причёской, круглым лицом и большими пухлыми губами, накрашенными ярко красной помадой, она была похожа на негра с этикетки продаваемого тогда рома «Негро».
Не знаю почему, но она нам с Виталей не нравилась и мы строили ей постоянно всякие козни. А она всегда хорошо к нам относилась и ставила высокие оценки за ответы и контроль
ные работы. Не помню её ни фамилии, ни имени, нет и фото в альбоме.
А вот математичку нашу, из местных, Светлану Александровну Рыкову, по кличке Барбоска, все побаивались. Глаза её в очках с линзами в сантиметр или больше толщиной и увеличенные этими линзами, казались в пол лица и буровили тебя насквозь. У неё не побалуешься, да и предмет свой она знала и вбивала его в наши буйные головы упорно.
Администрация школы в лице директора Любови Емельяновны Козулиной и других преподавателей всегда шла нам навстречу. Работали кружки по химии, физике, литературе, фотографии, устраивались школьные вечера с танцами. Сколько учителя отдавали нам своего личного времени, можно только поражаться, сравнивая сейчас с капитализмом. Конечно, занятия по интересам нам многое давали и сближали, так что помнишь об этом и сейчас.

После девятого класса, в начале летних каникул, часть парней собрались и пошли в поход на несколько дней на Большое море, на другую сторону острова. Пошли я, Хулутов, Янченко, Калашников, Провоторов, Хасанов,Иванов и Дынька. Набрали продуктов, посуду, взяли ружьё, фотоаппарат и музыку «Спидолу-радиолу». Виталя Орлов с нами не пошёл, расстояние хотя и небольшое, километров двенадцать, но для него это был бы тяжёлый переход.
С шутками, анекдотами и перекурами мы довольно быстро одолели этот путь. В конце небольшой долины спускающейся к Байкалу, на самом краю обрыва стояло небольшое зимовье, из двери которого нужно было спрыгивать прямо на берег. В стенке обрыва недалеко от зимовья, под большим слоем земли, были видны кости каких-то животных. Здесь видимо была когда-то стоянка древних бурят и кости были, от съеденных животных и сбрасывались в яму. А в прибрежном песке и гальке мы находили черепки керамической посуды и обломки нефритовых ножей. Наш замечательный отдых омрачился единственным неприятным эпизодом. Затеяли стрельбу из ружья и когда все по очереди постреляли в цель, Гена Хасанов решил пошутить над Дынькой – Виктором Тыхеевым, сыном участкового. Зарядил ружьё патроном набитым порохом и пыжом их газеты, и на берегу стал целиться в Дыньку шагов с пяти. Дынька, не зная прикола, стал возмущаться, отступать, прикрываясь испуганно локтем. Хасей со смехом на него наступал и в какой-то момент выстрелил. Раздался крик и Дынька согнулся вдвое, закрыв лицо руками. Мы все, ещё только смеявшиеся, в испуге замерли. Хасей, бросив на землю ружьё, бросился к воющему Тыхееву и стал отнимать его руки от лица. Когда Дынькины руки убрали, то увидели его чёрное от пороха лицо, с большим количеством сине-кровянных точек. Это не сгоревший порох навсегда остался его татуировкой, благо глаза оказались прикрытыми. Делали ему холодный компресс из байкальской воды и к тому моменту, когда пришли домой, опухоль с лица сошла. Это происшествие не помешало Хасею и Дыньке дружить всю жизнь, до смерти последнего в 2005 году.

Летом большим событием для островитян бывало прибытие круизного парохода «Комсомолец». На нём приезжали-уезжали туристы и местные жители. Небольшая стоимость билетов делала путешествие доступным и приятным всем слоям населения, особенно студентам техникумов и институтов. Местные жители очередной шлюпкой или на своих лодках ездили на пароход, стоящий на рейде, продавали там рыбу, а в ресторане покупали свежее пиво, коньяк или шампанское. В то лето наш дружок Мишка Хубшанов ходил на этом пароходе матросом, так как его брат был на нём капитаном. В школе мы с интересом слушали рассказы Мишки о забавных случаях той навигации и с уважением на него поглядывали, а как же – морской волк.

В один из приходов пароходы мы собрались с друзьями на пирсе, съездили на пароход и купили пива, после чего устроились на песчаном берегу и предались отдыху. Чтобы пиво не грелось на жарком солнце, бутылки зарыли в песок , в воде, на глубине 1,5 – 2 метров, откуда его доставали для употребления, ныряя по очереди. В очередной раз за пивом нырял Виталий Орлов, а я, стоя на маленьком молу, ловил бутылки, которые из воды бросал дружок. В какой-то момент я, разинув «варежку», пропустил летящую бутылку, которая пролетела мимо рук и разбила мне голову. Кровь лилась, как из барана, но в больницу так и не пошёл, зажило и так. Метка осталась на всю жизнь и когда я коротко стригусь, то её прекрасно видно.
Осенью того же года я всё таки оказался в больнице. В то время была мода на свистульки, сделанные из рентгеновской плёнки. Квадратик из плёнки вставлялся между губ и зубами, и можно было насвистывать любую мелодию. Не избежал такого увлечения и я.

Как-то осенью мы собирались на очередное мероприятие в школе и за мной зашли друзья. Уходя из дома, я увидел эту свистульку, лежащую на полке этажерки, и засунул её в рот. По дороге заглянул на почту к матери, после чего мы гурьбой ввалились в дом Сани Брянского. Пока Брянский собирался, одевался, мы стояли и болтали о том, о сём.

Забывшись, я засмеялся над чьей-то шуткой, а плёнка вместе с воздухом пролетела мне в гортань и перекрыла её, как клапан. Начав задыхаться, я схватился за горло и стал мять его. Клапан то откроется, то закроется. Друзья испугались, выскочили на улицу, а там проезжал в это время Виктор Субанов на мотоцикле, они его остановили и отправили меня в больницу. Мне в очередной раз повезло, хужирский хирург не смог улететь в город и как раз вернулся из аэропорта. Усадив меня в кресло, врач осмотрел и сказал, что завтра полечу с ним в город, и там эту пластинку вытащат без хирургического вмешательства. Мне пришлось его убедить, что я просто до утра задохнусь. Он опять взялся осматривать и прослушал горло. Да, говорит, тебе не повезло, и отдал команду готовиться к операции. В кабинет заглядывает наш классный руководитель Юрий Семёнович Таскаев, которому вырезали аппендицит, и он теперь ходит по коридору, держась рукой за бок. Смеясь, говорит: «Ну что деточка, добаловался»?
В операционную иду, как овца на заклание, вытянув шею. Краем глаза вижу заплаканную мать, заглядывающую в больничный коридор, и топаю мимо.
Уложили на операционный стол, накрыли простынёй, и началось чародейство. Усыплять не стали, только местная анестезия, поэтому слушаю всё, о чём говорят.

Хирург, спрашивает меня о том, что я чувствую, и выслушивает мой ответ. Услышав очередной вопрос, я попытался ответить но, не услышав своего голоса, испуганно задёргался, на что врач сказал, чтобы я лежал смирно, поздно дёргаться.
Через разрезанную гортань операционная сестра пальцем вытолкнула мне в горло эту злополучную плёнку, и зашили горло. Пришлось неделю спать сидя, опершись на подушку и по капельке глотать бульон, да шоколад сосать. Потом всё зажило, но ещё много лет тянуло этот шрам, особенно к не погоде.

Десятый класс он и есть десятый. Мы самые старшие в школе и скоро самостоятельно пойдём по жизни, к нам и отношение другое. Опять пришли новые учителя. Среди них преподаватель младших классов Валюша Соколова, физик Костя Михайлов, математик Матошкин и студентки третьего курса пединститута математик Тарасова Валя и химичка Тамара. Валя была среднего роста, крепко сбитая, имела плохое зрение, но стеснялась носить очки и одевала их, когда вела урок. Увидев, что к ней приближается кто-то из мужчин или старшеклассник, она немедленно снимала очки. Тамара же высокая, худощавая, с распущенными волосами до плеч, конопатенькая, но очень и очень миленькая. С Матошкиным решали задачи из журнала «Квант», который выписывали из интереса к знаниям по почте, а Костя вёл кружок по физике и мы с ним строили первые детекторные приёмники и другие радиосхемы из деталей, что могли найти. Костя только что окончил институт и не далеко ушёл от нас по возрасту, его так завораживали коленки наших девчонок, стоящих у доски, что он не мог отвести глаз. Мы всё это видели и посмеивались, сами такие же.
Я с Юрой Ивановым приударили за молодыми учительницами: Юра за Валей, а я за химичкой Тамарой. Виталя Орлов опять остался в стороне, только с интересом выспрашивая подробности на уроках и переменах. Для него существовал какой-то порог, который он не мог преодолеть в отношении с девчонками. И это, видимо, болезнь сердца не дававшая ему жить спокойно.
Он всегда хорошо одевался, неплохо танцевал вальс и другие, модные тогда танцы. Пел со всеми песни Высоцкого, которого мы слушали с единственного среди друзей магнитофона у Виктора Субанова, а потом горланили эти песни, тренькая на гитаре. Мать Виталия, тётя Надя, не чаявшая в нём души, ни в чём ему не отказывала. У него были дорогие костюмы, которые не могли купить в семьях имеющих маму и папу. Он пижонил и подначивал: «Ты чо, не можешь сказать, чтобы тебе тоже купили»? Но это было без злобно и никого не обижало, знали подухарится и перестанет.
Надо сказать, что мы все были самоуверенные и держали фасон. Как вспоминает обо мне и Виталии Орлове, сейчас, сорок лет спустя, Ольга Каплина (Борлова) : « Я хорошо помню, что вы с Орловым были похожи - нет ни внешне, а манерами, повадкой, оба ходили ровно, тогда это оценивалось как заносчивость, и оба поводили плечами». Вот такими мы были все, а Витале болезнь отравляла существование и ограничивала его желания.
Зато мы с Юркой Ивановым распустили перья. Свободное от школы и домашних обязанностей время проводили у Вали и Тамары в общежитии на Лесной или бродили в лесу и по берегу Байкала. У нас с Тамарой зарождалась любовь, но в какой-то момент я поторопил события и покусился на её целомудрие, за что и был наказан. Тамара расплакалась, упрекая меня в тяжких грехах, и мы с нею поругались, после чего она меня выставила за дверь со словами: «Если ты такой, то больше не приходи»!
На что я с реагировал по своему: «Подумаешь ца-ца, на тебе свет клином не сошёлся» и хлопнул дверью.
Утром в школе Тамара ставит в журнале против моей фамилии жирную двойку и не спрашивает меня на уроках, не ставит оценки за контрольные работы две последние четверти, до самых госэкзаменов. Как её за меня не просили подруги, учителя Валя Соколова и Валя Трофимова, ничего не повлияло, упрямо отмалчивалась, уходя от ответа. На экзаменах я получаю пятёрку, и в аттестате мне ставят четыре, мир не без добрых людей.
Когда на выпускном вечере Тамара пригласила меня танцевать, извинилась и предложила, чтобы мы встречались в Иркутске, я засмеялся. Закусил удила и меня понесло: «Хватит, я из-за тебя уже натерпелся, мать за эту единственную двойку пилила каждый день, а ты хочешь продолжения». Так закончилась моя любовь в десятом классе. Зато друг Виталя от души повеселился: «Так тебе и надо»!
Школа осталась позади, и мы разлетелись по всей стране. Я поступил в нархоз и бросил его, мне хотелось в море, а не сидеть на заводе. Пошёл в Восточно-Сибирское пароходство, закончил курсы плавсостава и весной загремел сапогами в армии, подарив свою мичманку Юрке Иванову, оставшемуся работать в нашем рыбзаводе. Он потом окончил мореходку в Тобольске и ходил старпомом на катере «Победа». Позже уехал в Бурятию, учился в медицинском училище и, говорили, был неплохим фельдшером – акушером. Кто бы мог подумать!
Виталя Орлов перенёс две или три операции на сердце, после чего стал обыкновенным, нормальным человеком. Так же закончил в Тобольске мореходку и стал старшим помощником капитана на той же «Победе». К слову, на этом же катере и мой отец Николай Кретов ходил старпомом навигацию 1959 года у Николая Кичигина.

С Виталием мы встречались, каждый год, когда я приезжал в очередной отпуск, сиживали и за рюмочкой водки с одноклассниками. И вот жуткий финал. Я думаю, что он так же, как и Антроп (Анатолий Владимиров) продержался бы на плаву, но не тренированное сердце не выдержало нагрузки холодом и конечно жуткий страх. Осенью 2009 года ушёл из жизни и Анатолий, через тридцать лет после той трагедии.
Летом 1979 года утонул Виктор Субанов, умерла его жена, оставив сиротами двух. Детей вырастила тётка Валя Кудряшова, сестра моего отчима, с мужем Геннадием Халбашкиным.

Осенью того же 1979 года утонул ещё один одноклассник Володя Малецкий – Ботя. Кличку эту дали ему ещё в детстве, я даже не помню, что это значит. Они возвращались из рейса из Слюдянки или Бурдугуза, море штормило, была ночь. Осенние шторма жуткие, всё обледеневает. Ботя вышел из кубрика на палубу, наверное, по нужде и не вернулся. Когда его хватились - стали искать, включили прожектор и развернулись на обратный курс. Но поиски не увенчались успехом. Неизвестно где он вылетел за борт. Ещё один канул в пучину Байкала.
К тому времени уже не было в живых Гоши Маркисеева – Поль Робсена, сгорел от водки.
Саню Янченко убили пьяная тёща и тесть. Он пришёл с работы, а этим алкашам не понравилось, что он отказался с ними пить. Тесть держал Сашку за руки, а тёща колола его, так называемой розочкой «розочкой» - горлышком разбитой бутылки. Вырвавшись, он выскочил на улицу, но среди множества ран, рана в сонную артерию оказалась смертельной.

Утонул Глухой – Володя Храмцов. Нашли только лодку, уткнувшуюся в берег, но без седока. Байкал неохотно отдаёт свои жертвы.
Из Хужира я улетал в конце апреля, в ужасном настроении, сознание утраты не давало покоя. Распрощался с домашними, и мать отвезла меня в аэропорт на почтовой машине, заранее зарегистрировала билет на первый борт, потому что ночью у меня самолёт из Иркутска в Хабаровск, а там ждёт служба.

Приходит первый борт, но я рано обрадовался, он идёт ещё до Онгурёна. То есть вылетим, когда он вернётся. А пока нужно сидеть и ждать. Прилетает второй самолёт, но пассажиров много и я не могу улететь на нём. Со вторым самолётом прилетела одноклассница Таня Беликова (Нейберг). Она спускается по стремянке, держа в одной руке сумку, в другой руке венок с траурными лентами. Приехала навестить родителей да проведать могилы мужа, сына и свекрови, которые погибли в авиационной катастрофе. А она уцелела лишь потому, что её не отпустили с работы в Монголии, где служил её муж Геннадий и тот, взяв ребёнка, полетел в Союз. В Хужире должна была быть свадьба его старшего брата Михаила и старшей сестре Татьны – Лидии. Геннадий с маленьким сыном и матерью имели билеты на второй самолёт, но уговорив кого-то в аэропорту, вместо них вылетели первым бортом, который не прибыл к месту назначения. Об этом она второпях рассказала мне, так как её ждала машина. Я выразил ей своё соболезнование и рассказал о гибели Орлова. Мы попрощались, и она уехала, больше мы никогда не встречались.

Погода стала портиться на глазах. Из-за Прибайкальского хребта выглянули тучи, которые темнея, увеличивались в размерах, грозно нависая над хребтом, потянул ветерок. Белый, весенний, лёд на Байкале стал чёрным и жутким. Пассажиры уже устали от ожидания, не хочется ни стоять, ни сидеть. Кто-то съездил в Харанцы, привёз водки и кучка отъезжающих, и провожающих уселась на больших корнях старой лиственницы, на которой под напором ветра болталась полосатая «колбаса», указывающая направление ветра. Им уже стало до фонаря ожидание, они дома. А мне ещё дальше лететь, опаздывать из отпуска нельзя – нарушение уставов воинской службы.

Наконец заходит на посадку самолёт из Онгурёна. Оказывается, экипаж долго искал рыбу для своего начальства, и пока нашли и привезли, время ушло. Погода ещё сильнее испортилась, небо затянуло чёрными облаками, и подул сильный ветер. Самолёт подрулил к стоянке и, не выключая двигателя, стал производить посадку пассажиров. Второй пилот сбегал к диспетчеру, сделал отметку в полётной документации и минут через десять мы уже взлетели, взяв курс на Иркутск.

Экипаж стал набирать высоту, и самолёт сразу укутала серая мгла, началась болтанка. Дверь, в кабину пилотов, всегда открыта и видно было сосредоточенные лица пилотов, которые в четыре руки и четыре ноги управляли самолётом. Пассажиры, пристёгнутые ремнями, сидят, прижавшись к стенке и закрыв глаза. Вот уже некоторые шуршат гигиеническим пакетом и с большой лёгкостью освобождают в них содержимое своих желудков. Запах, рыбы и блювотины, навсегда въелся в салон самолёта и при посадке в него, остро ощущается.

Летим мы, наш самолёт бросает, как игрушку. Сумрачно в салоне, по стеклам иллюминаторов ползут дождевые капли, а время как будто замерло. Вдруг самолёт начинает снижаться и через некоторое время производит посадку, как оказалось в Бугульдейке. Сели на аэродром среди гор, отошли в сторону от самолёта, закурили. Дальше лететь не позволяют метеоусловия, придётся ждать. До деревни далеко, дело идёт к вечеру, а иркутский автобус будет только завтра и ехать несколько часов. Маялись мы так около часа, замёрзли на ветру, но на наше счастье разрешили вылет и мы заняли места в самолёте. Продолжаем свой полёт, опять болтанка, но уже поменьше, изменили курс и уходим в строну от Байкала. Через час произвели посадку в Иркутске.

К родственникам ехать уже поздно, через несколько часов вылет на Хабаровск. Прошёлся по залу ожидания аэровокзала, вижу, в кабинке дежурного администратора сидит наша землячка Таня Хубитуева, её смена. Зашёл к ней и за болтовней время не заметно пролетело. Таня оформила мне билет и проводила на посадку к самолёту. Хорошо иметь друзей и знакомых на нужных рабочих местах, особенно тогда в Союзе.
Утром был в Хабаровске, благодать. В Иркутске ещё зима, а у нас на деревьях уже листья распустились, тепло и солнечно. Новые армейские будни отвлекли от байкальской трагедии и острота утраты, друга, со временем сгладилась.

Бывая на Байкале, встречался с его мамой, вспоминали Виталия. Приезжал я и на годовщину его гибели. К тому времени уже поставили памятник с оградкой на скалистом мысу, напротив места трагедии. Приехали в Ташкай родственники, друзья Виталия из тех, кто был в это время в Хужире. Так же, стоя на ветру, пили ледяную водку, поминали. Время неумолимо двигается, и жизнь продолжается, но уже без него.
Вечная ему память!

Сергей Кретов
Баден-Баден, 21 февраля 2010 года
P.S. Рассказывать о друге я стал по просьбе землячки Ольги Каплиной (Борловой).
Но рассказ уместился бы в несколько строк между датами от и до, коротко, как и сама его жизнь. Поэтому рассказ провёл через призму своей жизни и свои ощущения, частицей которых был и Виталий Орлов, да и другие друзья детства.











Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 12:44 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Ледовый забег на длинную дистанцию
(Рассказ Ольги Борловой (Каплиной) для папки «Ольхонские зарисовки.)

Предисловие

В то время, к которому относится рассказ Ольги, на острове Ольхон было девять посёлков, в которых были начальные школы, имелись клубы, и это не считая маленьких поселений типа заимки. В этих поселениях производился приём и засолка рыбы, там же выбирали на берег закидной невод. Расстояние до центрального поселка Хужир от них было разное. Транспорт: лошади, да машины полуторки и это только для производственной надобности.
Школьники, учившиеся в средней школе, жили в Хужире в интернате всю неделю и в субботу добирались до дома, кто как мог. Одни уезжали на попутной машине, за другими приезжали родители на лошади. Те, кто учился во вторую смену, могли остаться и на следующую неделю. Был и ещё один вид транспорта – коньки. Да вот только коньки в то время, были не только вид спорта и средство передвижения, но и роскошь для многих.
Простые коньки «снегурочки» были самые распространённые и доступные, потом «дутики». Эти уже были по круче. А самые крутые «норвеги» или, как их ещё называли ножи. Эти были пределом мечты. Они были с длинным лезвием, и кататься на них было одно удовольствие. Так вот обладатели такого счастья собирались в субботу группами и на коньках добирались по льду до дома вдоль побережья Байкала.
А расстояния нужно сказать были не маленькие. Хужир находится на западном берегу Ольхона в средней его части. И до дальних селений было двадцать, двадцать пять и больше километров.
Вдоль берега шли поля торосов шириной метров сто, двести, которые нагромождались осенними штормами перед ледоставом. За торосами идёт чистый лёд припорошенный снегом или гладкий, как зеркало, потому что сильными байкальскими ветрами его выдувает. Днём лёд изумрудный и такой прозрачности, что у берега сквозь него, видно плавающих хариусов. А в непогоду и вечером он становится жутко чёрным, что становится не по себе, когда видишь под собой бездну.
Кроме того на льду, как и на воде, расстояние скрадывается и не оценивается верно, особенно ночью. Огни населённого пункта видишь давно, а дорога всё не кончается. Если нет накатанной дороги, то уйти или уехать в темноте можно куда угодно, даже на тот свет. Так часто и бывает. Если нет свидетелей, когда под лёд ушёл человек или машина, то дома будут ждать вечность.
Сергей Кретов, Баден-Баден, 06 февраля 2010 года

Твои рассказы, Сергей, вернули меня в детство. Я так же бегала за телятами, любила есть дикий чеснок, который рос под горой и на горе там, где сейчас стоит телевышка. За бывшим стадионом в лесу, если идти в сторону кладбища, было очень много грибов. А какой рос багульник, запах которого невозможно описать словами. Я же хочу рассказать о зиме, о нашей самой большой забаве, о самом большом ледовом катке под названием БАЙКАЛ.
Слова пойдём на каток, были для большинства из нас просто магические.
Как только кто-нибудь бросал этот клич, то распорядок дня мгновенно менялся и редко кто отказывался от похода на лёд.
Забывались уроки, и на переменах шло обсуждение, где и когда встречаемся.
В середине 60-х у большинства детей собственных коньков не было и приходилось одалживать их у друзей и соседей.
Моей палочкой - выручалочкой были Нелюбины. Хотя у них была большая семья, но были и мать, и отец, поэтому имели возможность купить коньки.
Свои коньки у меня появились позже и за них я от матери получила хороший нагоняй, так как заказаны они были по почте на базе посылторга, без её ведома, а ценную бандероль оплачивать пришлось ей.
Это я позже поняла, что значила для неё эта покупка при мизерной зарплате.
Каток, как много в этом слове. На каток, как правило, мы собирались группами, а в одиночку мало кто ходил.
До чистого льда надо было пройти немало, да ещё одолеть торосы, но нас это не пугало и не лишало желания ходить кататься. Редкая зима была для нас удачной, когда чистый лёд был не далеко от берега.
История, о которой я пишу, произошла зимой 1965года, когда нам было по одиннадцать - двенадцать лет.
На каток мы пришли группой: Зина Баландина, Нина Кичигина, Света Чернавских, Витя Арсентьев и я. Старшими из нас были Нина и Света, они учились в 5,а мы в 4 классе.
Родители были на работе и большую часть времени после школы, мы были предоставлены сами себе. Взрослые знали о наших походах на лёд, но не запрещали. Тот злополучный или удачный день, закончился для одних рано, а для других поздно.
Покатавшись напротив мола, на виду у рыбзавода, мы покатили в сторону Шаманки. Было весело, ветер дул в спину и мы со смехом миновали эту легендарную скалу, относящуюся к одному из чудес Азии.
Но тут у Светы оборвалось крепление на коньках. Современной молодёжи сейчас трудно представить, что оно собой представляло. Не было никаких ботинок, а коньки крепились к обыкновенному валенку с помощью сыромятного кожаного ремешка.
Но даже они были не у всех, а у большинства были верёвочные, которые были грубые и жёсткие, быстро растягивались, и приходилось часто их перевязывать, что было не очень удобно. Попытка отремонтировать крепление успеха не имела, и мы разделились: Света с Витей остались возиться с коньками, а мы три глупые девчонки покатили дальше.
Сейчас я бы это назвала так (ветер в жо.....дул), и это бы было точнее всего.
Уехав от ребят, стали решать, куда нам дальше. Был вариант до пионерского лагеря (это километра два-три). Но посовещавшись, решили туда не ехать, аргументом послужило, что в лагере ни кого в это время года нет. И тут одну из сестёр осенило в Песчанку (это километров двадцать – двадцать пять), потому что там был дядя Коля Кичигин, Нинин отец.
В те годы Песчанка была оживлённая, там жили вахтовыми сменами рыбаки на зимней рыбалке. Работал рыбзавод, а на выходные рыбаки уезжали в Хужир к семьям, оставались поварихи или сменщики. Вот туда мы и навострили коньки, а на коньках хорошо катались и стар и мал.
Было уже около 5 часов вечера. Низкое, зимнее солнце уже ушло за Прибайкальский хребет, наступали сумерки.
Решив окончательно куда, мы и полетели с попутным ветром, даже не задумываясь о последствиях такого решения.
До Улан - Хушина (километров пятнадцать) настроение было отличное и мы незаметно с заходом солнца были уже напротив Буругера.
Но тут стремительно стало темнеть, мы начали уставать и с ужасом поняли, что натворили. Спасло то, что мы были не робкого характера, да и лёд был крепкий, без рваных щелей. Было жутковато, лёд чёрный, лишь местами имеющий белые снежные заносы.
В дополнение ко всем страхам, Нина стала рассказывать о ведьме, живущей в Улан - Хушинской скале, что ещё больше убавило нам энтузиазма, и мы по - настоящему испугались. Хорошо, что показались огни долгожданной Песчанки.
Не которое время мы ещё передвигались на коньках, пока страх не победил разум. Мы скинули коньки и по торосам пошли на огоньки. Это конечно было ошибкой, так как мы стали ещё больше уставать, но берег не приближался.
Мы долго барахтались в торосах и уже ближе к Песчанке вышли на дорогу, которую проложили рыбаки на лошадях. Нас, бредущих без сил по дороге, подобрали возвращающиеся с моря рыбаки, у которых от удивления вытянулись лица.
Так мы оказались в доме, где жила бригада Кичигина, только самих рыбаков на месте не было, они уехали в Хужир.
Была только добрая тётя Валя Дурноляпова, работающая в бригаде поваром и починщицей сетей, которая нас накормила и обогрела.
Как сообщили в Хужир, о нас беглянках, до сих пор не знаем. Тётя Валя же повела нас в кино, которое показывали в одном из бараков. Фильм показывали по частям с переносного кинопроектора. Это в ту пору было так естественно, как нашим внукам компьютер сейчас.
Во время показа, что - то случилось со светом и пока его ремонтировали мы сидели в темноте, слушая разговоры взрослых. На чей - то вопрос, когда будет свет, слышим ответ: «Скоро, Кичигин, на столбе работает». Для нас это было сильнее ушата холодной воды.
За нами беглянками приехали на заводском газике Нинин отец - дядя Коля, мать Зины - тётя Валя Баландина, а за рулём был сам председатель завкома Мало-морского рыбзавода Прокопий Чебанов.
Помню, что отчитывала нас тётя Валя. Поздно вечером вернулись в Хужир на Рыбацкий переулок, где жили Кичигины, а там крик, плач. Родни у них много и все сидели и ждали нашего приезда.
Меня домой отвозил Чебанов, и когда доехали до угла, где сейчас живёт Виктор Власов, дядя Прокопий спросил одна я дойду до дома или ему проводить. Я сказала, что одна и побежала. Дома была мама, а отец на работе. Хорошо запомнила, что у мамы была перевязана голова, что она пережила за это время, не знаю. В наказание меня на месяц лишили кино, что для меня было более худшее наказание, чем ремень отца.
Много лет спустя, когда я смотрела на своих мальчишек, то даже представить было страшно их на моем месте. Сейчас думается, что мы были выносливее и трудности нас не пугали, более самостоятельными.
Вот так закончилась та давняя история.

Ольга Борлова (Каплина)
Донецк, 01 февраля 2010 года


Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 12:46 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Лёха. История грехопадения. Ольхонские зарисовки

Мы встретились с ним в конце 70х годов, в суматохе Иркутского аэропорта, у стоек местных воздушных линий. Я стоял в ожидании вылета самолёта на Хужир и болтал со своей землячкой Таней Хубитуевой. Это была палочка – выручалочка для всех островитян. Она работала дежурным администратором в Иркутском аэропорту, и земляки всегда спешили к ней со всеми проблемами, касающимися билетов, бронирования и даже задержки вылета самолёта.

Вот и в этот раз мы с ней вспоминали мой прошлогодний приезд в отпуск. Тогда мы с ней встретились перед моим вылетом на Байкал и она рассказала историю о том, что у них вчера маленький мальчик смешавшись с толпой пассажиров, ушёл на посадку и улетел в Улан–Удэ, где бегал в поисках родителей. Родители же искали его в Иркутске, подняли милицию. Ладно, что этот шкет был смышленый и помнил свою фамилию и что он живёт в Иркутске, поэтому найдя его родителей, администрация аэропорта Улан-Удэ очередным рейсом отправила пацана в Иркутск. Благо, что самолёты тогда летали, наверное, через час-два.

Мы с ней тогда посмеялись и, загрузившись сумками и чемоданом, пошёл для посадки в автобус к самолёту. Моя четырёхлетняя дочь Оксана побежала впереди меня в толпе пассажиров и заскочила в автобус. Я, войдя в длинный автобус, что возит пассажиров к самолёту, поставил свои сумки на задней площадке и огляделся в поисках дочери. Водитель двери уже закрыл, а я дочь ещё не нашёл. Бегом к водителю, спрашиваю его, не видел ли он девочку в панамке? Он ответил, что она выскочила из автобуса и побежала к закрывающимся дверям выхода. Попросив водителя подождать, я побежал к выходу, который уже закрылся. Через стекла дверей вижу, как милиционер повёл куда-то мою дочь. Сказал об этом водителю и тот по рации сообщил на стойку Хужирского вылета. Минут через десять Таня Хубитуева ведёт мою дочь, держа эту обормотку за руку и со смехом передаёт её мне.

Дочь всё детство была «кручёная» и больше тройки по поведению никогда не имела. В восьмом классе принесла в дневнике двойку по поведению, при хорошей учёбе. Спрашиваю её, за что же тебе красавица поставили двойку? Отвечает, что опоздала на урок, учительница уже была в классе, и эта девица вошла в класс и за спиной преподавателя стала пробираться на своё место. Учительница, заметив её, предложила выйти из класса и войти, как положено и поздороваться хотя бы, как родители. Дочь повиновалась и войдя в класс скопировала своего папу: «Привет Роднулёк, как дела»? Учительница, сочтя это за издевательство, поставила двойку в дневник и пригласила в школу папу. Осталась без родительского наказания.

Так вот пока мы смеялись над тем случаем, к нам подваливает парень, весь всклоченный, небольшого роста и со следами вчерашнего загула на лице. Поздоровался с Таней и сразу, как и пулемёта с заиканием, что какие проблемы с вылетом самолёта. Та объяснила, что самолёт не пришёл из Кырена, вот и ждём. Он ещё потрещал, возмущаясь, потом повернулся ко мне: «О! Сергей, я тебя и не заметил»!

Ну, конечно, не заметил 1.83 – вот нахал! Я узнал его, хотя и не видел восемь лет после окончания школы и отъезда с Ольхона. Он каким был в детстве, таким и остался, разве, что чуть-чуть подрос. Он младше меня лет на 5-6, но загулы его уже старили. Говорил так же скороговоркой, слегка заикаясь, проглатывая часть слов.

Родители его Костя и Тоня тоже небыли высокими, жили, как все. С годами стали больше злоупотреблять водкой и воспитанием подрастающего отрока и дочери сильно не занимались. Лёха зачастую болтался по улицам со шпаной, предоставленный сам себе. Любил бывать рядом с парнями постарше себя, был ужасный врун и сочинитель, почище, чем местная знаменитость Петя Лыков. Уличённый во вранье начинал, заикаясь оправдываться и врать дальше.
Стоим, говорим о том, о сём, а время будто замерло. Лёха стоит убитый напрочь похмельем, потом предлагает: «Пойдём в кафе, попьём пивка»? Выпить пива я тоже не против, тем более что на острове пива днём с огнём было не найти. Это сейчас там есть любое, даже в баночках безалкогольное, а тогда только водка и вино «Портвейн», «Деллер».Поставили вещи в кабинку к Татьяне и направились в павильон, что на другой стороне площади перед аэровокзалом. Татьяна крикнула вслед: «Слушайте объявления по радио»!

Взяли свежего пива с закуской и не спеша тянем его из кружек, развлекая себя беседой. Лёха сразу успокоился, обмяк, захмелел и болтал без остановки.

Я глядя на него вспомнил старую, прикольную историю с его участием и говорю ему: «Ну, что Лёха пойдём к девкам»? Лёха захлебнувшись пивом, долго кашлял, а потом заикаясь: « Ты чо, ты чо, все уже давно про это забыли, а ты вдруг вспомнил»! Мы долго хохотали, а потом стали вспоминать, как это было.

Стояло жаркое лето 1969 года. В Хужир, в гости приехал мой двоюродный брат Сергей Березовский со своим корешем Витей Симаковым по кличке Симочка. Брат с ним фестивалил в Иркутске на Синюшке тех лет. Мы все были одного роста больше 1.80 и поглядывали на всё свысока. Симочка неплохо играл на гитаре, пел, но всегда говорил с подковыркой, и на лице была, как приклеена ехидная улыбка, что оставляло неприятное ощущение.

Сергей же был с открытым, улыбчивым лицом, широкоплечий, шатен. Волосы не густые, но мягкие и волнистые были всегда уложены в причёску. Родился он в Хужире, дом их потерявший крышу, до сих пор стоит между бывшими домами Ковадло и Танковичей. Сергей обладал хорошей памятью, легко учился, но рос шкодливым и гораздым на выдумки. Когда ему было пять лет, отец его Георгий Андреевич, приехав на обед на студебекере, оставил машину возле дома с невыключенным двигателем.

Сергей крутился, играя в кабине, и включил скорость, студер без раздумий пошёл и своротил палисадник у дома Танковича. Пришлось Георгию Андреевичу строить новый.

В начале 60х годов Сергей пришёл в гости к Илье Орлову, они жили на улице Первомайской. У Ильи во дворе была красивая и злая овчарка Пальма. Сергей, запрыгнув на стоящую возле ограды лавку, заглянул через забор, а там Пальма в прыжке клацнула пастью и вырвала Сергею кусок щеки возле правого глаза. Глаз уцелел, а рваный шрам остался, за что Илья мигом дал Серёге кличку – Скорцени.

Сергею, я и жизнью обязан. Летом 1965 или 1966 года пошли купаться в Иркутске на «Чёртово озеро», что за станцией «Кая». Бывали там не раз, вода у поверхности тёплая и прозрачно – жёлтая, как в Хужире на Шаманском озере, но дно идёт уступами. Побежав за всеми в воду купаться, я чуть замешкался и не поплыл, а продолжая бежать по дну ногами, неожиданно рухнул вниз и, встав на дно, открыл рот и глотаю воду, не делая ни малейшей попытки пошевелиться. Я вижу, как пацаны резвятся в воде, мелькают руки, ноги, слышу их голоса, вижу, как колышется вода и яркое пятно солнца. Сергей, играя в воде, в какой-то миг заметил, что меня нет на поверхности, быстро сообразил и нырнул в глубину. А я увидев, что он с вытянутыми руками плывёт ко мне, закрыл рот и поднял руки, за которые брат, дёрнув, поднял меня к поверхности, помогая доплыть к берегу. Там из меня со всех щелей лилась вода, а позже, когда очухался опять полез в воду.


Так вот приехав летом в Хужир, брат отрывался по полной программе - в армии ему уже приготовили сапоги и осенью, как говорил в известном фильме Купи-продай, загремел под фанфары. А пока веселился с Симочкой, ходил с Юрой Марковым в море, на рыбалку. Юра рыбачил в бригаде отца, Алексея Маркова.

Вечерами, после кинофильмов, в посёлке устраивали танцы под баян или аккордеон - «Полянки», где веселилась молодёжь, а после разбредались кто домой, а кто гулять с девчонками.

Летом на Ольхоне бывало много туристов, в числе которых большими группами приезжали студенты институтов и техникумов. После сдачи сессии они перед отъездом домой садились на пароход «Комсомолец» и плыли куда-нибудь дней на десять отдыхать. Приезжали и к нам на остров Ольхон, ставили палатки на берегу Байкала от Хужира до Харанцов и жили в своё удовольствие.

Когда они на шлюпках от парохода подходили к пирсу, то местные парни всех разглядывали, если нужно помогали, подсказывали, где можно остановиться и где какие магазины и при возможности заводили знакомство. Своих парней среди приезжих было всегда мало, в основном одни девчонки, так что конфликтов почти не возникало.

Аборигены вечерами приходили к ним в гости, сидели у костра пели песни под гитару, приносили с собой баян и устраивали танцы. Бывали и любовные отношения, кому, как повезёт. Домой уходили, когда начинало светать. Придёшь домой, холодильников не было, нальёшь себе простокваши с сахаром, кусок хлеба, быстро съел и только упал на кровать спать, а тут мать на работу будит. Я после девятого класса работал у отчима на пилораме, весь день доски на спине таскаешь и думаешь, быстрее бы вечер и спать. Только поужинаешь, картина маслом – друзья нарисовались и опять из дома до утра.

В очередной приход парохода, приехала большая группа студентов иркутского мединститута. Всего трое парней на двадцать девчонок. Девчонки все созревшие, озорные, за словом в карман не лезут и с местными парнями сразу наладились приятельские отношения. Они устроились на Шаманке в лиственничном лесу, отгороженном барханами песчаного пляжа, от холодных ветров с запада. У них было мило и вечерами собиралось много хужирских парней, да и с Шаманки приходили Колька Цыганков и Юрка Нейберг (Фырик). Когда темнело и все домашние дела заканчивались, встречались на поляне в начале Рыбацкого переулка или возле сельпо.

Рассказывали, кто, чем занимался днём, и кто с кем из приезжих девчонок вчера ушёл любовь крутить и чем закончилось. Рассказывали, гордясь своими успехами, а кому-то обломилось, и он жаждал реванша. Вот и брат мой Сергей, типа пальцы веером, рассказал, что уговорил свою девушку. Татьяна студентка третьего или четвёртого курса мединститута, без особых комплексов, но уступила его домоганиям не сразу. Она была крепкотелая, с большой грудью и красивой фигурой, с каштановыми волосами, взбитыми в пышную причёску и озорная. На танцах у костра ей засиживаться не приходилось. Не успеет присесть на старое, поваленное дерево, как уже новый кавалер её приглашает танцевать.

Когда брат рассказывал о своих подвигах, в средину круга протиснулся Лёха, который уже не один вечер болтался возле нас и сейчас стоял, слушая, разинув рот. Меня он был младше лет на пять-шесть, а других ещё больше. Небольшого роста, в телогрейке, в зимней шапке-ушанке и штанах заправленных в кирзовые сапоги, он так заворожено слушал, что обратил на себя внимание всех и на него посыпались шутки и прибаутки.

Сергей, подталкиваемый бесом, прервал свою тираду и спрашивает Лёху: «Лёха, а ты девку будешь»?

Тот, а чо я, я запросто, первый раз что ли и его понесло. Толпа парней валится от смеха, а Лёха захлёбываясь врёт дальше.

Серёга, ухмыляясь, предлагает ему: «Ты, Лёха, будь всегда рядом со мною, когда будем после танцев расходиться. Мы займёмся любовью, слушай внимательно, я тебя позову, будешь после меня. Понял»!

Лёха говорит:
- Конечно, понял, что я дурак! Со всех сторон сыпятся шутки и советы, как и, что делать. Шкет стоит гордый от предложения, шапку сбил на затылок и даже телогрейку расстегнул, так ему жарко стало от возбуждения. Смеясь и болтая, незаметно перешли сельповскую гору и по болотистой низине вдоль озера прошли к палаткам отдыхающих студентов.

У костра, горящего, на поляне сразу стало шумно и весело, пришедшие здоровались с девчатами и парнями студентами. У кого из хужирских парней уже были знакомые девушки, те естественно держались ближе к своим пассиям, а не имеющие, при свете костра разглядывали девчат, выбирая себе по вкусу. Хором пели песни под гитару, которые были знакомы всем: песни «Восточная», «11- й маршрут», «Веточка вишни», девчонки пели свои студенческие, а потом перешли к танцам под баян, на котором по очереди играли братья Сергей Молчанов и Гена Рыков. Братьям, конечно, доставалось. Уговаривая их играть на танцах, им обещали золотые горы и даже несли баян или аккордеон к месту танцев. А после танцев все помощники исчезали бесследно, предоставляя музыкантам возможность самим нести инструменты.

Вот и в этот раз с площадки, на которой танцевали, и горел костёр, незаметно и быстро стали исчезать пары и одиночки. Уходя со своей девушкой, я заметил, как брат Сергей с Татьяной поднялись с поваленной лиственницы и направились к берегу Байкала, а за ними чуть в отдалении метнулась фигура Лёхи. В темноте я улыбался, еле сдерживая свой смех, чтобы не объяснять причину своей девушке. В тех местах и днём - то ходить тяжело, а ночью вообще мука – песчаные барханы покрытые лесом и кустарниками. Зато какая благодать, упал на песок, хранящий ещё дневное тепло и перед твоими глазами опрокинутое тёмное небо усыпанное мириадами мерцающих звёзд – сказка. Я такого неба нигде не видел.

Брат с Симочкой жили у бабушки в Рыбацком переулке, и новости я узнал только, когда на следующий день опять собрались возле «Кирпичиков». Сергей Березовский со смехом и всеми подробностями рассказывал вчерашнее приключение.

Они с Татьяной долго гуляли по берегу Бакала, а потом, устроившись на песчаных барханах, занялись любовью. После, когда Татьяна собралась сходить в воду помыться, Сергей её остановил:
- Подожди, дай моему другу.
Та, приподнявшись, стала возмущаться:
- Ты бы ещё всю деревню приволок»!
Но этот балбес мог хоть кого уговорить. Мягкий, вкрадчивый голос, с шутками и прибаутками – на него невозможно было обижаться. Короче он её уговорил, и Таня осталась лежать на месте. Сергей крикнул в темноту: «Лёха! Ты здесь? Иди сюда».
Тот откликается из-за бархана:
-Здесь»! и направляется к ним.
Девушка, увидев маленькую фигурку в шапке, телогрейке и сапогах опять стала возмущаться:
- Сергей, ты чего! Это же ребёнок, сейчас он сюда придёт родителями».
А в брата уже вселился бес и он с курса не свернёт, сам кашу заварил. Уговорил её:
- Ну чего тебе стоит, сделай мальчишку мужиком, да и сама мальчика попробуешь».

Татьяна тоже вступила в игру, откинулась на песок:
- Ну, иди сюда, Лёха»!
Этот маленький паразит тоже настырный, пока Сергей с девушкой перепирались, не убежал, а стоял рядом, шмыгая носом. Татьяна помогла расстегнуть Лёхе брюки и пристроила этого байстрюка на себе. Елозил – елозил Лёха на девушке, а когда захорошело, подскочил и, поддерживая падающие штаны, скрылся в темноте, провожаемый смехом, не сказав даже спасибо.
Пока Сергей рассказывал, Лёха стоял среди парней, распираемый гордостью, в расстёгнутой телогрейке, шапке сбитой на затылок и захлёбываясь словами, заикаясь, поддакивал:
- Да я, да чего. Я как ей дал…
Толпа хохочет и наверное даже завидно, что у кого-то это впервые и со взрослой девушкой.

Смеясь, мы подходим к поляне, на которой горит костёр, а на поваленном дереве длинной чередой сидят девчонки и о чём-то оживлённо говорят, поглядывая на подходящих аборигенов. Едва мы с ними поравнялись, как Татьяна, сидящая с краю, сладким голосом пропела:
- Лёшенька, иди ко мне миленький!

Татьяна видимо всё рассказала своим девчонкам и те, хохоча стали тоже звать:
- Лёшенька, иди ко мне! Тот же шедший последним, спрятав нос и глаза в отворот телогрейки и оттуда поглядывая на дорогу и девчат, услышав смех и зов, шарахнулся в сторону, попав ногами в костёр, и исчез в темноте. Позже мы узнали, что он прожёг и шапку, и телогрейку, но зато стал мужиком. Смех же на поляне звучал весь вечер, едва только вспоминали этого шкета.

Увлёкшись воспоминаниями, мы с Лёхой не сразу услышали голос из динамика:
- Пассажиры Сергей Кретов и Алексей …вылетающие рейсом Иркутск - Бугульдейка- Еланцы-Хужир, срочно пройдите к выходу номер один для посадки в самолёт!
Переглянувшись и бросив недопитое пиво, мы бегом бросились на другую сторону площади к зданию аэровокзала. Подбежав к выходу номер один, видим сердитую Таню Хубитуеву, которая загрузила наши вещи в автобус, а в автобусе парятся на солнце пассажиры. Экипаж был уже давно на месте, и едва пассажиры разместились на жёстких лавках вдоль борта Ан-2, как стали выруливать на старт. Через несколько минут были уже в воздухе.

Самолёт после взлёта развернулся и пройдя над предместьями Рабочее и Марата лёг на курс Усть – Орда - Бугульдейка. В самолёте стало прохладнее и пассажиры стали удобнее устраиваться, лететь полтора часа, говорить из-за рёва двигателя невозможно, лучше уж дремать. Лёха покрутившись, достаёт из кармана «Беломор» и спички, пытаясь закурить. На моё заявление, что курить нельзя, захмелевший Лёха всё - таки закуривает. Дым пополз по салону и в тот же момент видим в открытую дверь кабины командира экипажа, который кричит Лёхе, чтобы он немедленно затушил папиросу. Мой землячок отвечает, что ещё пару затяжек и всё.
Командир моментально укротил Лёху, взяв штурвал на себя и сделав горку. Вижу по Лёхе, что у него кишки приближаются к горлу, готовые извергнуть содержимое желудка наружу и он, мотая головой, плюёт в руку и тушит в руке папиросу, потом успокаивается и засыпает.
Не заметно пробегает время, прошли Еланцы и под крылом самолёта уже Тажеранская степь с солёными озёрами, лысые горы с торчащими камнями, как панцирь динозавра и вот он Байкал-батюшка с изрезанными, как фиорды берегами.
Здесь всё до боли знакомо и родное, ещё немного: Хадай – Ялга - Маломорец и вот он Хужир, окружённый с двух сторон песчаными пляжами. Пройдя над лесом, самолёт идёт на снижение и вот толчок колёс о землю, пробег с торможением, разворот и стоп, двигатель, взревев, замолкает. Экипаж открывает двери и сразу наваливается звенящая тишина, запах степи и моря. Боже! Как это всё давно было.
Нет уже почти всех участников тех походов. Умерли трое музыкантов, братья Молчановы. Нет давно Лёхи, тогда я его видел в последний раз. Не дожив до тридцати, умер от водки и наркотиков Симочка. Шесть лет назад не стало Сергея Березовского. Давно неизвестно где сгинул Колька Цыганков. Нет и многих других.
Может кого-то мой рассказ покоробит, хулиганство, совращение малолетки, безнравственность. Но мы так жили, и это было не только у нас на Байкале, а и в других местах. Каждому своё! Мы выросли, и каждый стал тем, к чему стремился. Проказы же юности и детства не забываются.
А друзьям детства и землякам, которых уже нет – Вечная память!

Сергей Кретов
Баден-Баден, 11 июля 2010 года



Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 12:47 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Поиск телёнка
(Сцена из деревенской жизни)

Наш посёлок Хужир, самый крупный на острове Ольхон, на Байкале. Он расположен в середине острова, на его западном побережье. Начинается от берега, где расположен пирс и стоянки катеров, и рыбацких ботов Мало-морского рыбзавода. С севера и юга ограничен песчаными пляжами, а с востока подступившим хвойным лесом.

В далёкие уже, 60-е, годы жизнь ещё била там ключом. Основным местом работы местных жителей был рыбзавод, рыбалка. Да и вся жизнь посёлка была направлена на обеспечение работоспособности этого завода.

Жизнь народа налаживалась. В прошлое уже уходила Великая война, репрессии. Забывалось горе. Но жили все, мы, подчиняясь укладу, обычаям местных бурят, корни которых уходят в их далёкое прошлое. Все сказки, были небыли, в детстве, пересказывали друг другу, при этом сгущая краски, и очень гордились произведённым эффектом.

Осенью 1969 года я учился уже в десятом классе местной школы. Был старшим в семье, где кроме меня были ещё сестра и сводный брат. Мать с отцом разошлись ещё в 1962 году. Поэтому хлебнули, как говорится горя, после денежной реформы 1961 года. Мать получала что-то около тридцати рублей и, чтобы свести концы с концами, бралась за любую работу в посёлке. Позже появился и отчим, с которым дружбы особой не было, но и никаких поучений и стычек тоже. Так мирно существовали. Поэтому, помня прошлую жизнь, подчинение матери с моей стороны, было полным. Не из - за страха наказания, поскольку был уже довольно взрослый и под два метра ростом, а скорее из уважения к ней матери-труженице, даже нравоучений слышать было неприятно. В доме у всех были свои обязанности, а у старшего их вдвойне.

Как-то поздней осенью 1969 года не пришёл домой телёнок с поля. Было уже довольно холодно, темнело рано, но снега ещё не было. Я поздно спохватился и пошёл искать, когда уже смеркалось,

В то время местные жители до снега выпускали скот на выгул. Коровы подбирали пожухлую траву, оставшиеся листья берёз и осин. В общем, подножий корм, как у оленей.
Я пробежался по улицам, нет телёнка. Делать нечего, пришлось идти за посёлок.

За лесом, километрах в двух от посёлка, подковой в лес, вползла равнина, летом дурманящая ароматом степных трав и любимое место выпаса скота. Там же находится поселковое кладбище, особенно разросшееся в последние двадцать лет. В начале кладбища, сразу за забором, находятся с десяток могил ссыльных спецпоселенцев - литовцев, выделяющиеся на общем фоне кладбища высокими деревянными крестами, метра по 3-4. И вот по этой равнине, по лесу, бродит скот, временами спускающийся на водопой к Байкалу.

Пока я туда добрался, уже стемнело. Навстречу мне попадались бредущие домой коровы, телята, но нашего, не было. Продолжаю идти вперёд, время от времени зову телёнка по имени. Иногда, то тут, то там кто-то отзывается. Я кидаюсь в темноте туда, но ожидает разочарование. Так добрался до кладбища. Справа от дороги и впереди, стена тёмного леса, слева от дороги кладбище, на которjм светлыми пятнами краски маячат кресты и оградки могил.
Жутковато одному. Посёлок за лесом, а сзади, за спиной, вдалеке редкие огоньки поселковой заимки, Шаманки. Слышу впереди в лесу голос телёнка, ну думаю наш и кидаюсь в лес. Громко позвать телёнка неудобно, ночь и кладбище рядом. Двигаюсь по лесу, а телёнок отзывается сзади. Бросаюсь назад, пробегаю мимо кладбища к сельповскому огороду, зову телёнка. Он отзывается где-то в лесу, я поворачиваю обратно. Крикнуть возле кладбища, язык не поворачивается.

Сколько так бегал не знаю, но пробегая в очередной раз мимо кладбища, услышал мычание телёнка из-за его ограды. Остановился, как вкопанный. Кладбищенская ограда сделана из штакетника, высотой метра полтора и в темноте видно, что в глубине, за могилами, что-то движется.

Крадучись подхожу к воротам, калитки, там раньше не было, а ворота были со стороны дороги, идущей в лес. Жуткая тишина, там обычно не слышно даже шума ветра, хотя чуть дальше деревья гнутся под напором байкальских ветров. Стой, не стой, а время идёт, да и холодно. Зову телёнка, отзывается из-за могил, но к воротам не идёт. В душе борьба идёт между страхом и необходимостью. Потом в голову приходит мысль, что вдруг там выкопанная могила и телёнок мог в неё упасть, тогда от матери достанется.

Снимаю кольцо верёвки, которой соединяются две половинки ворот, и бочком втискиваюсь на территорию. Ни жив, ни мёртв иду по дороге между могилами, вижу что-то шевелится справа от меня. Я обмер, пригляделся, стоит телёнок, настоящий. Облегчённо вздохнув, всё - таки тварь живая, бросаюсь к нему. А телёнок зацепился ошейником, тем, что делали из женского трикотажного чулка, за чью – то оградку и стоит, как привязанный. Как он туда попал, не знаю, но телёнок оказался не нашим. Да уж теперь всё равно, я уцепился за ошейник, как утопающий за соломинку и мы двинулись к воротам. От телёнка исходит такое благодатное тепло, что невольно и страх уходит.

Вышли за ворота, которые закрыл, не выпуская ошейника из рук, и чуть не бегом двинулись с телёнком к посёлку. Возле сельповского огорода отпускаю телёнка, который бегом направляется к Шаманке, а я мимо лесничества и больницы, домой.

Сразу стало слышно шум ветра, и я почувствовал холод, который стал забираться под телогрейку, так, что пришлось тоже пробежаться. Прихожу домой, там тепло, свет горит, а мать моет посуду после ужина и сразу напускается на меня, где так долго болтался. Отвечаю, что искал телёнка и не нашёл. Мать говорит: «Какого ты телёнка искал, когда он уже давно дома». Так мне и не поверила, и весь вечер ворчала, попрекая бездельником.

Сергей Кретов
Баден-Баден, 20 января 2010 года




Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 12:49 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Кларе Урбахановой, Иркутск



- Помнишь ли Клара осень 1969 года? Когда два ловеласа из десятого «А» безнадёжно ухаживали за двумя подругами из младших классов – Кларой и Танюшкой Виноградовой. И оба терпели неизбежное фиаско.

Ох, как играло самолюбие. Подумать только два красавца «остаются с носом».
Дружок мой, Юра Иванов, по натуре был нытиком и хлюздой. Бывало, в детстве, подерёмся ,и он со слезами убегает домой. Потом долго дуется и косо поглядывает, но на примирение первым не идёт.

-Проще было с другим дружком, с Виталей Орловым. У обоих характер взрывной, открытый. Дружили ещё с детсада и восемь лет сидели за одной партой. Размолвки хватало только на один или два урока, когда разбегались по разным партам. Потом убежавший возвращался и взаимно, потолкавшись, заключали негласный мир.

-Мне мой характер доставил в жизни немало неприятных минут, но уж такой уродился. Танюшка Виноградова писала мне позже в армию; « Ты, Сергей, был хулиган. Я тебя всегда боялась, у тебя же всегда в рукаве был финский нож».

-Да, был такой грех в молодости. Мы же были послевоенные дети и брали пример с взрослых, и парней постарше. Многие жители посёлка были из высланных «бандеровцев», «лесных братьев», полицаев или отбывавших срок в лагерях в окрестностях Байкала. Дома живым примером был мой отчим. До момента знакомства с матерью у него было три ходки за хулиганство. И ещё долго у него была привычка по - пьянке хвататься за голенище сапога, где все блатные носили ножи.
-А у меня эта дурная привычка появилась ещё и после двух лет учёбы в школе -интернат, в славном городе Слюдянка. Городские нас не любили, как и мы их, и бывали стычки между нами. Дорогу себе мы часто прокладывали с боем. Тогда в ход шло всё, с особенным успехом применялись велосипедные цепи.

-В Хужире тоже иногда выясняли отношения, как без этого. Да ещё свежи были в памяти предания, когда, кажется в 1958 или в 1959 зарезали в праздники двух друзей Ревякина и Хазагаева. Убийц так и не нашли. Летом 1949 года ри попытке ограбления, сожгли двухэтажную контору рыбзавода, стоявшую на месте современного здания аптеки, убив при этом сторожиху. Убийц и грабителей нашли и задержали, хотя они и пытались навести на ложный след, подставляя при этом потомков шаманов. Что те это сделали из мести за осквернённые могилы предков. Даже книжка была выпущена Иркутского книжного издательства «На могиле трёх шаманов», не большим тиражом, 216 страниц в мягком переплёте. Вот такие издержки воспитания.

-Ну ладно, я отвлёкся, а хотел рассказать о Юре. В девятом классе он ты, наверное, знаешь, так же безуспешно ухаживал за Риммой Юркявичуте. Симпатичная дивчина, в которой ярко угадывалось прибалтийское происхождение и стать, так же не отвечала ему взаимностью. От этого он бесился и хлюздил. Она жила в конце улицы Лесной, возле леса, то есть в тёмном углу. И, как он рассказывал, когда однажды от неё возвращался, кто-то из-за дерева ударил его палкой по голове. Это произошло недалеко от дома, где жила наша «немка» Екатерина Антоновна. Удар смягчила папаха-пирожок на его голове. Его мать хотела даже подать заявление в милицию, но дело потом замяли. Да и нашему участковому Борису Тыхееву не очень хотелось заводить заведомо «дохлое». А Юрка подозревал в этом Витьку Субанова, который тоже оказывал Римме знаки внимания. А жил Витька, тут же, на Лесной, у сестры Зины. Дело так и осталось тёмным. Хотя в тридцатые годы дело бы раздули, как террористический акт против Советской власти. Юрка же был секретарём школьной комсомольской организации, в которой вы уважаемая Клара, были членом комитета. Но времена были уже другие.

-Так вот, как я уже сказал, стояла поздняя осень. Вовсю бесилась непогода, небо хмурое в облаках, похожее на нашу серую жизнь. Постоянно дул «горняшка» и гнал огромные волны с «беляками», которые далеко вылетали на песчаный пляж или с грохотом сотен орудий разбивались о прибрежные скалы. Днём это зрелище впечатляло, а ночью наводило ужас. И не дай Бог оказаться в это время в море, как затонувший вместе с командой в 1954 году, «Сталинградец». На котором, отец нашего одноклассника Серёги Калашникова ходил капитаном.

-В один из таких вечеров Юрка зашёл ко мне и предложил сходить к девчонкам, то есть к вам. Кто бы был против, а я никогда. Незадолго до этого был у меня Виталька Хулутов. Ему подарили старый фотоаппарат ФЭД и мы, купив плёнку, весь день фотались. Виталька жил за углом от нашего дома, на Обручева. Уже смеркалось, когда он проявил плёнку и, не дожидаясь пока она высохнет, держа её на весу в руках, прибежал ко мне. Мы её просмотрели, восторгаясь успехом, и он побежал домой к себе. У нашего дома была веранда с перилами и все друзья, не заходя в калитку, прыгали через перила. Так и в этот раз прыгнул Виталя. Но были сумерки и он, выскочив из дома с ярким светом, на время ослеп. И забыв про стоящую рядом сосну, врезался со всего маха в неё лбом, после чего удачно приземлился задом на землю, испачкав в песке и исцарапав безнадёжно фотоплёнку. Первый блин вышел комом.

-В общем, мы с другом отправились к вам на Первомайскую. В такую погоду, добрый хозяин, и собаку на улицу не выгонит. Топаем мы по улице, не встречая прохожих, только ветер раскачивает редко горящие лампочки на столбах. И почему все красивые девушки живут так далеко. А на улице Первомайской, действительно было много девчат нашего возраста и старше. Если мне не изменяет память, то Володи Рогова сестра из-за любви бросалась в море со скалы Богатырь, а спас её Гриша Болдонов.

-Вчера и Ольга Каплина вспомнила, как им с Зиной Баландиной довелось убегать от пьяного Кольки Цыганкова, вдоль по Первомайской. После вечера в школе Колька за ними приударил. А Ольга с Зиной, за компанию, на улицу Первомайскую от него бежать. Может Зина и знала, что он за ней, а Ольга нет. Вот они и бежали друг за другом, Зина впереди, Ольга за ней, Коля сзади. Несмотря, на то, что у Зины попа была больше Ольгиной, она неслась, как заводской полуглиссер на редане, только шуба заворачивалась. А Ольге, говорит, мешали валенки. Она на бегу и скинула их, чтобы лучше «тормозить». Колька её перегнал, а она по инерции за ними продолжала бежать в носках, пока до неё не дошло, что бежать нужно в другую сторону. Вот так и разбежались. Через несколько дней Колька в клубе смеялся, рассказывая, что из - за Ольги Зинулю не догнал. Он бы и догнал, да от смеха не мог, видок у Ольги был ещё тот. Представь себе, валенки в разные стороны и бег в носках. Колька потом сгинул в 70-е годы, неизвестно где, сестра его, Людмила рассказывала.

-Так вот, подошли к вашему дому и Юрка, забравшись на лавочку, вызвал тебя. Ты, одевшись, в нашем сопровождении, направилась к Танюшке Виноградовой. Татьяна нашла предлог и отказалась идти гулять. Я, не особенно расстроившись, направился домой, как вдруг слышу, кто-то меня догоняет. Оказывается Юрка, весь взвинченный, ты тоже не захотела идти с ним. Мы закурили свои, ментоловые, сигареты и он предлагает прогуляться, направляясь опять в вашу сторону, откуда только – что пришли.
-Юрка, нервно затягиваясь, неохотно отвечает на мои вопросы. Так дошли до Лыковского дома, который своими маленькими окнами уныло глядел на дорогу. Завернули за угол и стали подниматься в гору к маяку, бросающему яркие, тревожные вспышки, во мрак ночи. Ветер стал, совсем не выносим, но Юрка упорно идёт вперёд и я следом. У меня даже в перчатках застыли руки, а Юрка идёт, засунув руки в карманы пальто и молчит. Постояли у маяка, послушали рёв волн бьющихся о скалы, где-то далеко внизу, в темноте и направились в сторону пирса.
-Темень, хоть глаз выколи. Там, в Хужире, в домах горят огни, там тепло. Юрка прётся по краю обрыва, а из-под ног осыпается каменная крошка и земля.
На мои предложения пойти по дороге не реагирует и упорно идёт по краю, испытывая, наверное, мазохистское удовольствие и моё терпение.
-Так дошли до места, где стояли два больших деревянных склада, в которых раньше делали рыбную муку из байкальских «шириков» хранили невода, позже построили Хужирский ресторан-столовую, в народном обиходе БАМ, а теперь стоит церковь.

-Вдруг Юрка срывается и молча исчезает в темноте. Я замер прислушиваясь, но кроме шума ветра и грохота волн в темноте, не слышно ни звука. Стал звать его, тишина. Так прошло минут десять-пятнадцать, не знаю. Темно и холодно. При попытке подойти к краю, ноги скользят. Земля уже замёрзла и стала скользкой.
-Наконец слышу Юркин голос. Он задержался на краю каменного уступа и завис над бездной. Молчал, наверное, из-за вредности характера, хотя уже и руки замерзли.

Мне бежать за помощью, да не знаю, сколько времени он сможет продержаться и где его искать потом в темноте.
-Вспомнил, что возле складов лежали груды старых неводов. Крикнул Юрке, чтобы он держался, а сам бегом к складам. Там тоже темно, ну, как у негра в ж... . Стал рыться на ощупь, спички гаснут на ветру моментом. Выискивая, что можно взять. То куски сетки большие и неподъёмные, то наоборот гнилые и рассыпаются, только потянешь за сетку. Но всё же нашёл нужное, связку толстой верёвки-тетивы от невода с кусками дели на ней. Сгрёб в охапку и бегом обратно.
Место нашёл сразу, крикнул Юрку и он отозвался
-Выбрал более удобное место и стал бросать ему верёвку. Бросать пришлось долго, так как сильным ветром её сносило в сторону, а если она падала рядом, то он не мог поймать её закоченевшими руками. С грехом по - полам, ему всё же удалось придержать её, но держаться за неё он не мог. Кое-как, обмотал верёвку вокруг рук и прижал её к груди, а я стал тянуть его к верху. Ноги его по мокрому камню скользят, и он постоянно срывается, сползая обратно. Вместе с ним и я, мне упереться не во что. Боясь, что не смогу удержать его при срыве, обмотал верёвкой себя по корпусу, а потом повезло, наткнулся на выступающий из земли камень и упёрся в него ногами, присев на землю.
-С Божьей помощью мне удалось вытащить его и он, пройдя несколько шагов, упал на землю у моих ног. Ни ног, ни рук он не чувствовал, ушибся и замерз. И я в раз обессилел после беготни и перетягивания каната. Так какое-то время молча лежали на земле, пока он ещё больше не стал замерзать, да и меня потного ветер стал донимать, забираясь под пальто.

Поднялись и побрели вниз к рыбзаводу, где на улице Нагорной, прикрывшись домами и заборами от ветра, остановились. Я прикурил ему сигарету и сунул её Юрке в рот, сам он не мог, потом закурил и я сам. Курили молча, глотая ментоловый дым, от которого было холодно во рту. Говорить было не о чем, понимали, что оба были на краю и могли разбиться. Ему было неудобно за свою проявленную слабость, а мне, что пошёл у него на поводу и потащился на прогулку к Байкалу, зная его капризный характер.

Случай этот позже не вспоминали. Мне бы попало от матери, узнай она о происшествии. Не то, что бы боялся наказания, нет. Я уже был на много выше её ростом, а просто не хотелось лишний раз тревожить и слушать нотации.

После школы пути наши с Юркой разошлись. Я уехал в Иркутск, а он остался в Хужире. Встретились только на моих проводинах в армию через год, где я ему подарил свою мичманку. Я окончил школу плавсостава в Восточно – Сибирском управлении речного пароходства (ВСУРП), получив диплом судового механика, и сбежал в армию.
Когда я приехал в свой первый отпуск, Юры уже не было в Хужире, уехал куда-то с родителями и сёстрами. А приехали они в Хужир вначале 60-х из села Куртун, что стоит за Косой Степью в сторону Бугульдейки. Мать его, Нина, жила с отчимом по фамилии Кашников, работала в хлебопекарне пекарем. От первого брак у неё была дочь Светлана 1951 года рождения, сын Юрий, а от Кашникова была дочь Галина. Теперь о Юрии Иванове напоминает только старая фотография, где он снят в моей мичманке на палубе «Победы». Говорили, что он оканчивал медицинское училище и работал в Бурятии.

Сергей Кретов
Баден-Баден, 04 января 2010 года


Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 12:51 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Поход в Хатху

Ольга Каплина (Борлова) для папки «Ольхонские зарисовки»

У каждого из нас есть любимые места, о которых мы никогда не забываем.
Так и нас островитян объединяет память о нашей маленькой родине, пусть она и не такая, как Европа и может быть в чём-то убогая, но она наша. Те, кто там бывал, узнают эти места, а землякам, живущим в разных странах и городах, напомнит о своём и общем прошлом.
Сергей Кретов

Я хочу сводить вас в поход в Хатху, моё самое любимое место на острове Ольхон.
Есть, конечно, и лучшие по красоте места, но я обожаю этот уголок нашего изумительного острова. Ходили туда мы не раз и в разное время года, и всегда там было
хорошо. Расстояние от Хужира небольшое, что там 12-15 километров, но сам факт новизны обстановки, близость друзей и подруг имели для нас большое значение
Жизнь на острове, окружённом со всех сторон водой, горами и лесами не слишком баловала нас культурным досугом. Поэтому мы сами изыскивали способы занять своё свободное время с интересом для себя. Телевизоров в те годы не было и единственным развлечением было кино, которое все обожали. Самые интересные афоризмы из любимых фильмов не сходили с языка и постоянно употреблялись в своей речи. Своего рода сонм посвящённых.В поход готовились заранее и с нетерпением ждали намеченного дня, томясь
в предвкушении чуда.
Вот в таком приподнятом весеннем настроении, по окончании 7 класса, наш пионервожатый Виталий Брянский повёл нас в поход по острову. Одеты, кто во что горазд. Магазины промторга не баловали изобилием и ассортиментом, а родители деньгами. Одевались по своим возможностям, но чтобы было всё прочно и надёжно. Сапоги, телогрейки, трико, свитера вот пожалуй и все атрибуты.
Все были рады временной свободе, выйдя из-под опёки родителей. Да и кровь уже бурлила в жилах. Многие имели предмет своего обожания и такие выходы сближали. Каждый старался показать себя с лучшей стороны. Парни хвалились силой и ловкостью, а девчонки показывали умение готовить пищу и устроить быт в походе.
Посёлок наш, прижатый лесом к берегу, был всегда светлый и просторный. Шагнув в лес прямо с улицы, ты оказывался уже в другом измерении. Стихал привычный шум от людей, машин и мотоциклов ,и ты оставался наедине с лесом. Запах хвои окружал тебя со всех сторон, и петляла впереди дорога, по которой ты шёл, загребая песок ногами.
Шли весело с шутками с догонялками. Воздух, насыщенный запахом хвои и смолы, а так же свобода, опьяняли.
Незаметно подошли к первому ключику. Среди сосен и лиственниц открывается вид большой поляны слева от дороги. Следы, когда-то бежавшего ручья и ушедшего в песок, редкие кустики чёрной и красной смородины с распускающимися листочками.
На косогоре виден старый, но крепкий дом, одиноко стоящий посреди поляны, чуть дальше сараи для хранения извести, дёгтя, скипидара и древесного угля. Проходишь дальше и видишь две печи, стоящие под навесами для выгонки скипидара, дёгтя и сразу чувствуешь их густой запах. Видишь и небольшой ручей, вытекающий из- под ледяной шапки, по берегам заросший кустами чёрной и красной смородины. За зиму ручей промерзает и ключевую воду выдавливает на поверхность, намораживая ледяную глыбу, которая не тает и в июне. Изумительный вкус этой ледяной, идущей из недр земли, воды. Местные жители берут здесь лёд для погребов, а ключевая вода используется для охлаждения перегонного производства.
Большое хозяйство рыбзавода требовало колёсную мазь для телег, уголь для кузницы и скипидар. Работали здесь старики Вокин, Иванов, Ветров, которые посменно работали всё лето. В доме пахло въевшимся в стены дымом, не жилым духом. В самый жаркий день было сумрачно, тихо и прохладно. Оглушительная тишина, запах смородины, дёгтя, скипидара. Тишина, конечно, была относительная. Если лечь на траву, то слышно треск саранчи и даже писк комаров.
Хужирский скот, находящийся на свободном выгуле, с удовольствием посещал это место, где была не только вода, но и сочная, зелёная трава при скудной растительности на острове.
В конце 60-х годов производство закрыли, печи разобрали и остались лишь фундаменты от них и длинные, деревянные желоба в чёрной смоле, по которым смола бежала к ручью, да ещё позеленевшие медные трубы, по которым воду подавали от запруды на ручье к печам. Но ощущение благодати от этого не исчезло.
Здесь мы сделали передышку, чтобы напиться из ручья, поправить одежду и обувь. Ручей был полный, насыщенный, вытекая из-под ледяной шапки, с шумом падал через запруду, сделанную из ствола дерева и уложенного поперёк ручья. Вода настолько холодная, что стыли зубы, но такая вкусная, что невозможно оторваться.
Была середина мая и вокруг была уже молодая зелёная травка, да тут и там виднелись подснежники и кусты смородины, покрывающиеся листочками. Берега ручья облепили бело-голубые бабочки, которые взлетали, едва мы к ним приближались. Налюбовавшись этими красотами, двинулись дальше, постепенно поднимаясь в гору. Заметно смолкли разговоры, и стало слышно учащённое наше дыхание.

Поднявшись на гору, мы оказались в районе второго ключика и сделали очередной привал.
Место так же живописное, особенно ранним летом. Вниз, к дороге, уходит большая поляна, которая упирается в ручей и заболоченную низинку, за которой беспокойно шевелят листьями осины и чахлые берёзки. Летом на этой поляне цветут наши байкальские алые саранки, ромашки и мелкие, но ароматные гвоздички, по которым снуют работяги шмели и порхают бабочки. Отличное место для сенокоса.

Изрядно устав мы дружно повалились на землю. Нам с девчонками нравилось отдыхать
под соснами, подняв и уперев ноги в дерево и чувствовать, как уходит
усталость.

И вот привал закончился, ощущение лёгкости в наших ногах и стремление
быстрей дойти до Большого моря, ускорило наше движение вперёд. Разбившись на кучки, идём по дороге, выбирая места, где меньше песка, в котором ноги заплетаются. Остался в стороне и Козловский балаган, где в сентябре почти всегда можно было набрать много брусники, крупной и почти чёрного цвета. Эти места вдоль и поперёк знала семья Коноваловых, это их излюбленное место сбора ягод и заготовки жевательной серы с многолетних лиственниц. Тогда ещё далеко было нам до жевательной резинки, о которой читали или видели в кино, а вот серу, имеющую горьковатый привкус, жевали с удовольствием со щёлканьем, надувая пузыри. Жевали, пока сера не разрушалась, или скулы не заболят. Коноваловы и были основными её поставщиками. В детском саду дети ковыряли прозрачную смолу с сосен, очень горькую и липкую, обвязывающую все зубы. Добавляли к ней грифель от цветного карандаша и вот готовая, жевачка всех цветов имеющихся карандашей.

Довольно шустро стали подниматься вверх в гору к следующей остановке, пройдя полпути до цели, при команде «привал», рухнули с огромной радостью на землю. Хотелось лежать, не шевелясь и не отрывать глаз от синего, бездонного неба.
Разговоры прекратились, и только было слышно щебетанье птиц, да стрёкот кузнечиков. Хотелось до бесконечности пребывать в этом раю, но вожатый стал поторапливать, предстояло вновь подниматься в гору.
Северо-восточная часть острова гористая, покрыта сосновым и лиственничным лесом, а по редким сырым местам островками берёз и осин. Там же находится и самая высокая часть острова гора Жима или по–другому Ижимей, но она остаётся далеко в стороне от нашего маршрута. А мы идём и идём всё дальше. Когда все изрядно устали и стало казаться, что дороге не будет конца, она неожиданно кончилась. Мы стоим на вершине горы, лес расступился по сторонам, а перед нами простирается большая ложбина, уходящая в низ, к Байкалу. Какой простор перед нами. На море ещё лёд, правда, уже изрядно съеденный солнцем, побелевший, а вдали от берега тёмный, цвета воды. Забереги уже отошли, но лёд ещё достаточно прочен. Там, далеко на востоке, темнеют горы Бурятии. У нас ощущение первооткрывателей, которые вышли к океану и душа от этого поёт. Под гору, к Байкалу, ноги сами несут, забыв про усталость.

С радостными криками, что мы уже на месте и дорога осталась позади все,
скинув рюкзаки, разбежались в разные стороны. Мальчишки побежали к
берегу, посмотреть какой лёд и можно ли будет посидеть с удочками. Лёд
был ещё крепкий, и только вдоль берега тянулась щель, которую легко
можно было перепрыгнуть.
Мы же, девчонки, побежали влево, где бежал ручей, вдоль которого росло множество жарков. Распустившихся цветов ещё было мало и всё их великолепие было впереди, но те, что уже распустились, радовали глаза. Мне кажется, что в мире нет других, красивее этих оранжевых цветов, которые первыми, как и подснежники, приветствуют весну. На Байкале ещё лёд и на
берегу только - только пробивается трава, среди которой видны эти маленькие солнышки-жарки. Нас, островитян, природа не баловала изобилием выбора цветов, поэтому на всех выпускных экзаменах в школе всегда были букеты жарков, которые привозили из леса мальчишки.

Обследовав окрестности и лёд, все вернулись к месту стоянки и стали, кто
костёр разводить, а кто ставить палатки. Везунчикам достался ночлег в зимовье. Зимовье было довольно ветхое и стояло на самом краю невысокого обрыва, выходящего прямо на берег Байкала, где в тёплое время плескали волны. Вместо крыши потолок был засыпан землёй. Внутри сделаны нары, небольшая печурка и подслеповатое, закопченное оконце, а с порога приходилось прыгать прямо на берег Байкала. Но дом есть дом, он надёжнее палатки..

Дружно собирали дрова для костра, благо на берегу всегда много плавника: стволы, ветки и корни деревьев, обломки досок и других деревянных предметов, отшлифованных волнами и камнями.
Когда все необходимые коллективные работы были выполнены, разведён костёр, поставлены палатки, одни занялись приготовлением ужина, другие пошли готовить лунки для завтрашней рыбалки, третьи открыли тир на берегу для стрельбы по мишеням.

Мне было очень интересно посмотреть на подготовку к рыбалке и я увязалась за мальчишками. Это целый ритуал требующий знаний и навыков, без которых рыбалка состояться не может. В то время не было никаких ледобуров и лунки долбили специальной пешнёй - кованое приспособление из железа с вытянутым носком и гранями и насаженное на берёзовый черенок с петлёй для руки из верёвки или кожаного шнура. Иногда долбили лёд толщиной до двух метров, а ледяную крошку выбирали металлическим сачком. Изрядно попотеешь, пока достигнешь результата. Но был уже май, и лёд изрядно подъело: снизу водой, а сверху весенним ярким солнышком.
Мальчишки от предстоящей прогулки на лёд были возбуждённы, и пока мы шли до места, обсуждали проблемы рыбалки и каждый старался показать свои знания в этом вопросе, особенно о том, как нужно забармашивать лунки и какое количество бормаша нужно бросать в готовую лунку. Бормаш, это рачок-бокоплав или по - научному называется гаммарус. Его в сушёном виде применяют для кормления аквариумных рыбок, а на Байкале в живом виде для приманки и подкормки рыбы, омуля или хариусв. Добывают его в озёрах или заболоченных речушках и ручьях. Весной его можно ловить в воде сачком из мелкой сетки, а зимой специальным приспособлением. Оно изготовлялось из доски сороковки длинной метра два. С одного края выпиливалось окно, к которому крепился сетчатый мешок, а с другой стороны вдоль обеих сторон делались ряды щёток из конского волоса. К этому агрегату по мере надобности добавлялись деревянные колена для удлинения пролёта. В лунку в озере опускали это сооружение, которое в воде всплывало и прижималось ко льду. Вращая, воротом, агрегат собирали волосяной щёткой бормаш, прилипший ко льду, который потом попадал в мешок. Бормаш добывается довольно далеко от Хужира, трудная доставка и особенно хранение. «Не потопаешь - не полопаешь», как говорит старая поговорка.
Чтобы был хороший улов, лунки забормашивали с вечера. Мешочками на леске или шпагате опускали его на разную глубину и течением (поносом) его уносит далеко, где его находят стаи рыбы, и поедая бормаш приближаются к лунке. Утром ,часа в четыре, рыбак уже на месте и бросив свежего корма, начинает лов. Местные жители могли до начала работы поймать 500-700 штук омуля и это не предел. Так старый Андрей Убошкин, добыв несколько оборотных ящиков бормаша, в новую лунку вываливал 4-5 вёдер этих извивающихся рачков. Утром рыба у него ходила стаями. На свои лунки Андрей никого не пускал. Таким же был Василий Копылов из Рыбхоза. Тот вообще огораживал свои лунки вмороженными бутылками из под корейской водки. Далеко на солнце блестел этот частокол.
Из девчонок на лёд пошла одна я, и посмотрела, как долбили лунки и «забормашивали». Когда
возвращались назад стало темнеть и щель, которая была во льду и казалась безобидной при свете дня, в сумерках стала чёрная и бездонная. У страха глаза велики, так и у меня получилось. Меня охватил ужас перед бездной , который лишил меня сил и способности соображать. Я оцепенела и не смогла перепрыгнуть через щель. Обходить щель в темноте заведомо гиблое дело, да неизвестно, на сколько километров она может тянуться.
.Долго меня уговаривали мальчишки прыгать, с берега тоже наблюдали друзья и подруги, и со смехом все пытались меня уговорить, но ни тут то было. От страха казалось, что щель просто на
глазах растёт вширь. Особенно старались два моих друга Чебанов и Черепанов, с которыми я была «не разлей вода». Возраст наш был юный, и внимание к противоположному полу, было на уровне записок с предложениями дружбы, конечно при взаимной симпатии. Вот и оба друга тоже писали мне записки, но мне больше нравился Чебанов Юра, хотя я им об этом не говорила и относилась к обоим одинаково.
Когда Миша Черепанов понял, что уговорами меня с места не сдвинешь, перешёл к активным действиям. Финал был прост, но до чего обиден. Когда в очередной раз, перепрыгнув через щель, Миша вернулся за мной, то от злости, что я не поддаюсь на уговоры взял да и пнул меня под зад. От охватившей меня обиды и слёз в глазах щель во льду мгновенно сократилась, и меня, как на крыльях перенесло. Вот таким образом друг меня спас, хотя, конечно, я была оскорблена и на него обижена, но обида была короткая, а память о том случае долгая.
Первый день в походе закончился поздно, у костра. Темнота, окружавшая нас, была завораживающе красива и горы сливались с небесами. Стояла тихая ночь, и лишь лёгкое потрескивание льда, напоминало об окружающей действительности и наступающей весне. Мы смотрели в тёмное небо, на котором мерцали крупные звёзды. Было ощущение, что небосвод живой и, когда мы видели очередную падающую звезду, то каждый загадывал своё желание. Сбылись ли эти желания, кто сейчас об этом помнит. Потом в жизни приходилось видеть много мест и с ночёвками у костра, но никогда не забываются те первые походы и открытие своего мира.
Хочу закончить описание нашего похода и ещё раз полюбоваться на Хатху. Самая захватывающая красота, это раннее утро, когда солнца ещё не взошло. Палатка наша стояла в лесочке и, выйдя утром из неё, мы видели ещё серый лес. А какое ощущение чуда возникало при взгляде на Байкал, о красоте которого много написано. Раннее утро в Хатхе, словами описать сложно, от красоты невозможно оторвать глаза, в ней хочется раствориться. Первые лучи солнца только – только начинают окрашивать в розовый цвет природу. Белая скала слева медленно начинает розоветь, а на правой стороне стоит ещё тёмный лес. Солнце освещает море и оно из серо - белого превращается в ослепительно белое, искрящееся. Вот такую Хатху помню и люблю всю свою жизнь.

Ольга Каплина (Борлова),
Донецк, 21 марта 2010 года
Литературная обработка Сергей Кретова, Баден-Баден 21 марта 2010 года



Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 12:52 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Тело на дороге. Ольхонские зарисовки.

Мать умерла до нелепости неожиданно. Не лежала, не болела и вдруг умерла 3 сентября 1998 года. Даже месяца не прошло после дня её рождения.

Я работал инкассатором и днём имел технический перерыв несколько часов, а вечером работал до одиннадцати ночи. Приехал домой, пообедал, лёг, поспал, а позже выходя из подъезда к поджидающей машине, увидел в почтовом ящике письмо. Открыл ящик, взглянул – письмо от матери и положил его обратно, а с улицы крикнул жене, чтобы вынули почту.

Отработав маршрут, подъезжаем к предприятию, осталось только пересчитать деньги и домой. Вышедший из КПП охранник крикнул:
-Сергей! Позвони своей сестре, у вас что-то случилось.
Что могло случиться, пока был на маршруте? Забираю инкассаторские сумки и иду в комнату для пересчёта денег, там уже второй экипаж вовсю шелестит хрустящими купюрами.

Сажусь за телефон, набираю номер и слышу рыдающий голос сестры:
- Мама умерла!
-Как умерла? Я днём получил от неё письмо, а оно шло всего сутки.
- Я договорилась на работе с машиной, утром прилетают братья.
Обговорив все необходимые вопросы, попрощались. Звоню напарнику Антону Бумажкину и договариваюсь о подмене и, пересчитав деньги, еду домой.

Дома уже получили телеграмму и все в шоке. Читаю письмо матери, в котором нет и намёка на болезнь, а сетует на дочь, мою сестру, что та требует от неё доли в наследстве от родительского дома и всё. Мать хотела, чтобы дом достался младшему сыну Виталию. Вы, старшие уже обжились, а ему ещё строить своё счастье. Я не возражал, пусть мать делает, как хочет, хотя дом она получала, ещё живя с моим отцом. Но сестра терпеливо гребла всё к себе, чем досаждала матери.

Потом уже выяснилось, что накануне мать бегала по острову и искала годовалого бычка, который уже несколько дней не приходил домой. Сильно и не переживала, куда он с острова Ольхон денется. Правда было когда-то, что одного нашего телёнка задрали волки на полевом стане и я, ещё школьник, нашёл там от него голову и часть обглоданных костей, остальное унесли орлы, обитающие там. Но волков давно уже никто не видел на Ольхоне и там во множестве расплодились одичавшие кони, которые иногда, как собаки гонялись за мотоциклистами.

Матери пробежать двадцать километров, это только размяться. Маленькая, худая она закусит папиросу зубами и, дымя ею, стремглав летит, как броненосец «Потёмкин», уходящий от погони Черноморской эскадры. Я при росте 1.83 не мог за ней угнаться.

Мать телёнка не нашла и вернулась домой. Утром говорит отчиму:
- Пойду, схожу в больницу смерить давление.
Собралась и ушла, а через полчаса прибежали односельчане и сказали, что она умерла. Пришла в больницу, пока врач был занят, зашла в палату потрепаться с бабами, присела на пустую кровать, повалилась на бок и умерла. Это раньше при советской власти в Хужире была большая больница, врачи, хирурги, а сейчас просто забегаловка. После того, как больница сгорела, её не стали восстанавливать, а превратили в неё бывшую поликлинику.

Когда мы приехали через сутки, мать уже прибранная лежала в гробу, спасибо за бескорыстную помощь соседям и односельчанам, а на лице её застыла улыбка, вот, мол, я вас всех собрала вместе. Потом улыбка исчезла, и лицо приняло строгое, холодное выражение.
Света в посёлке уже несколько лет не было, каждый выкручивался, как мог. При Союзе свет круглосуточно давали рыбзаводские дизеля, а потом все стали считать денежки и завод не смог за свои средства покупать и доставлять на остров соляру за 400 километров. Поселковая мэрия, та всегда была без средств и прав. Электролинии, проходящие по острову и посёлку, сняли, и никто не знал, куда они подевались. Спасибо соседям Володе и Ирине Черных, те протянули для нас временную линию от своей электростанции. Валера Зурмаев нашёл листовое железо и сварил временный памятник, а дядя Юра Византийский дал задание своим рабочим в лесотарном цехе изготовить гроб для матери. Сейчас нет ни лесотарного – сгорел, ни дяди Юры – умер и похоронен рядом со своей женой, а рядом и моя мать. Будут ли когда-нибудь потом такие, человеческие отношения, навряд ли – деньги любят счёт.

Прошло двадцать дней после похорон и вот мы опять едем на Ольхон почти четыреста километров, стучим зубами от тряски - строится и асфальтируется дорога. Перед Косой Степью асфальт закончился, и едем по щебню, который отсыпает и грейдерует «Агродорспецстрой». Под ногами в салоне надгробный памятник и бетонный цветочник на могилу матери, которые на неровностях дороги подпрыгивают, того и гляди, что ноги отрубят. Уазик-санитарка с предприятия сестры и водитель, Григорий, тот же, ведём бесконечные разговоры.

Григорий родился и вырос в большой татарской деревне под Иркутском и рассказывает немало смешных и курьёзных случаев из детства. Его бабушка-татарка была под два метра ростом с крутыми плечами и широкой спиной, и в молодости разгружала на станции вагоны, так что не всякий мужик мог с ней потягаться. Могла спокойно нести по большому мешку с мукой или сахаром на каждом плече. Мужики её побаивались, если она кулак приложит, то фотографию испортит надолго. Мужа выбрала себе сама самого незавидного, плюгавенького. Подошла и сказала ему:
-Возьми меня замуж.
Мужичонка, как глянул на неё, так и обмер:
-Так я, это, с тобой же не справлюсь, тебе какого же жеребца надоть! Ты чо девка сдурела?
- Ничего, справишься, значит договорились!

Видимо справлялся, дом завели, детей нарожали, и он жил с ней, как за каменной стеной. Так всегда бывает – глаза боятся, да руки делают. Она всё делала сама: работала и по дому успевала, да ещё огород никому не доверяла. Бывало, муж с мужиками загуляет, бабушка не бежит сразу, как узнает. Даст мужу покуражиться с мужиками, изрядно захмелеть, потом пойдёт, сгребёт пьяного мужа под мышку и несёт его никакого домой. Не била, упаси Господи, моралей не читала, он и сам, зная свою вину, долго потом бабочкой порхал, испытывая неловкость перед женой. Войну пережили, как и все в стране. Дети были крупные, под стать матери, да и внуков Бог здоровьем не обидел, если судить по Григорию.

Он, смеясь, рассказывал, как его в детстве с братом, пацаны постарше подставили.
Летом в татарских дворах, в уборных ставили кувшины с водой для личной гигиены после туалета. Вот мальчишки и научили малышей насыпать в кувшин красного перца, что они и сделали. Играют на улице в городки и слышат с огорода рёв раненого быка:
-Вай, вай, вай, шайтан и очередь слов на татарском языке. Это бабушка после туалета подмылась. Что там, говорит, было, трудно представить, но бабушке видимо туго пришлось и холодная, из колодца, вода не помогала. Гордые старшие пацаны, поймали и привели шкодливых братьев на расправу. От матери они успели получить хворостиной по задницам, но бабушка пожалела их и у матери отобрала.

Вот так за разговорами и коротали тягостный путь домой. За Петрово дорога стала глаже, лежал ещё старый, местами выбитый асфальт, проскочили Еланцы, Тажеранскую степь и вот спускаемся в МРС к парому. На переправу очередь, но на большой паром «Дорожник» войдут все, вот только дождаться его нужно, он на острове и ходит по расписанию.

Толи дело было раньше, когда было два маленьких парома, ходили днём и ночью. Приехал, и если тебе нужно срочно, попросил работавших на них Володю Власова или Юру Голикова, жившего в МРС, они всегда безотказно перевезут, в ущерб своему отдыху или приёму пищи.

Стали в очередь, знакомых лиц не видно. Старых всех в лицо знаешь, а младших нет. Вот стоит корейский грузовичок накрытый тентом, в кабине три хачика, разговаривают на азербайджанском. Мужики и женщины стоят возле своих машин и смотрят направо, где в гору карабкаются два джипа. Угол подъёма уже предельный и для них, они так и не смогли подняться на вершину по прямой. Сначала один, за ним и другой медленно разворачиваются и катятся вниз, к паромной переправе. Подъехали Тойота «Ландкрузер» и Ниссан «Падфиндер», из которых вышли шесть мордоворотов в камуфляже с надписями «Омон» и огромными тесаками, висящими на поясах, другого оружия не было видно.
Пьяные в хлам они ни на кого не обращали внимания, о чём–то громко спорили, потом затеяли между собой борьбу и метание ножей в стену деревянной, разрушенной автобусной остановки.

Омоновцы немало покуролесили на Ольхоне и на дороге МРС-Еланцы. Когда стал трещать по швам Советский Союз, то всплыла и пена оргпреступности на берегах Байкала. В своё время начальник РОВД Ольхонского района подполковник Валера Севрюк навёл там порядок, пересадив склонных к криминалу. Пришедший с должности начальника уголовного розыска Усолья Сибирского он свою работу знал и любил, но завистники и карьеристы свели с ним счёты во время андроповской чистки. Я несколько раз встречался с ним, он с семьёй был частым гостем моей матери и произвёл на меня хорошее впечатление. Как член бюро Ольхонского райкома партии предлагал мне перейти к ним в район секретарём райкома комсомола, там освобождалось место. Но мне для этого нужно было уволиться с армии

После ухода Севрюка криминал махрово расцвёл. В МРС и Черноруде организовали группы, и в летнюю путину стали грабить рыбаков Мало-Морского рыбзавода. Подскочат на лодках вовремя выбора невода или сетей с надетыми на лица масками и обрезами в руках, заставят перегружать в свои лодки пойманных сигов и крупных омулей. Сопротивляться? Так себе дороже, закон моря. С любого мыса, с любой скалы можно срезать на повал любого человека из тозовки, бесшумно и убойная сила до полутора километров. Да идя на грабёж можно застрелить и на месте. А ведь все друг друга знали с детства, но кооперативное движение и развал Советского Союза с мораторием на смертную казнь породили беспредел.

Директор Мало-Морского рыбзавода Володя Венцак договорившись в городе, нанял охрану промыслов личным составом иркутского ОМОНа, но это мало что изменило. Даже невооружённым глазом видно, куда какая лодка или катер направляется. Зато омоновцы стали беспредельничать на единственной дороге в Еланцы, останавливать машины и учинять досмотр, выгребая у частников купленную рыбу. Я сам был свидетелем, когда ехал на машине из Хужира. Только съехали с парома, как омоновцы остановили вереницу машин и стали проверять багажники и салоны. К машине, в которой я ехал с двоюродным братом Виктором Березовским, подходит здоровый бугай в чёрном берете с эмблемой, в тельняшке, семейных трусах, на бёдра свисает надетый офицерский ремень с кобурой. Так, наверное, ходили матросы анархисты в дни великой смуты. Нагибается к открытому окну машины, по роже видно, что с глубокого перепоя, видит меня в военной форме, а брата в ментовской и уже не так уверенно:
-А вы, что сидите?
-А ордер на обыск у тебя есть, не выдерживаю я?
Омоновец дёрнулся, но при дневном свете и таком скоплении народа ерепениться не стал, а сквозь зубы процедил:
-Езжайте!

Вот и сейчас глядя на кураж ОМОНа я вспомнил тот давний случай. Из стоящей впереди чёрной «Волги» вышел мужик и огляделся по сторонам. Ба! Знакомое лицо - Володя Гуралёв. Он младше меня, но чем старше мы становимся, тем разница в возрасте сглаживается. Подхожу к нему:
-Здорово, Володя, узнаешь?
- Привет Сергей, конечно узнал.

В детстве жили в одном бараке, а потом в соседних домах. Последний раз виделись в начале восьмидесятых, вместе летели с Байкала в одном самолёте. Я тогда недавно перевёлся из Хабаровска в Иркутск и был в Хужире в гостях, а он с женой Надей, в девичестве Школиной, и сыном ехали работать на север Иркутской области в посёлок геологической парии Ербогачён. Тогда произошёл комичный случай. В аэропорту мы взяли одно такси - им в Солнечный к родне, а мне домой в Юбилейный. Как обычно хитрый таксист везёт не сразу через плотину, а вокруг по 1- ой Советской.

Гуралёвский малыш, терпеливо перенёсший болтанку на Ан-2 в воздухе, в такси вдруг закапризничал, и родители не могли его никак успокоить. Тут и я решил вмешаться, как ни как опыт есть – две дочери, как раз подъезжаем к пересечению улиц 1-ой Советской и Депутатской:
- А ну-ка посмотри в окно, вон танк стоит!
Малыш замолчал и стал глядеть в окно, но что это? Танк Т-34 « Иркутский комсомолец», которые в войну выпускал Иркутский завод тяжёлого машиностроения имени Куйбышева, и стоявший здесь уже не один десяток лет, исчез с постамента.
Ребёнок поворачивается ко мне, и требовательно смотри, мол, где же обещанный танк.
- Я, смутившись, сказал первое, что пришло в голову:
- Хулиганы, наверное, взяли покататься.
Не знаю, понял ли ребёнок моё объяснение, но до самого Солнечного молчал, уткнувшись, матери в плечо.
Позже я узнал, что Евгений Евтушенко снимал в городе Зима фильм-воспоминание о своём детстве, проведённом там, в войну, в эвакуации. И танк использовался в эпизодах фильма.

Вспомнили сейчас, тот курьёз и посмеялись вместе с Надей, сидящей в машине. Сын этот уже вырос и уехал на год для учёбы в Америку, по обмену студентами, и они за него переживали, как он там. Ещё работая в службе безопасности «Агродорспецстроя» я слышал от своего охранника, приехавшего в Иркутск из Ербогачёна, что Гуралёвы вернулись в родные пенаты, ведь дома и стены помогают.

За разговором не заметили, как подошёл паром и замер, опустив аппарель и в мегафон стали подавать команды кому, куда заезжать. В открытое окно рубки выглянул старшина милиции в сером бушлате, дежурный на пароме из Ольхонского райотдела милиции.
Батюшки! И этот пьяный в хлам, но что-то мычит и машет руками, будто его сзади дёргают за ниточки. Все засуетились и разошлись по машинам, вскоре палуба парома заполнилась и последними, на неё, влетели омоновцы, лихо затормозив перед багажниками впереди стоящих машин.

Паром поднял аппарель и отошёл от пирса.
Едва вышли в открытый пролив, стоять на палубе с наветренной стороны стало не возможно, осенний ветер пронизывал насквозь, пришлось перейти на другую сторону и спрятаться за надстройки.

В Ташкае паром подошёл другой стороной к причалу и те, кто заехал первыми, выехали с него тоже первыми. Приехавшие, на остров впервые, стояли у машин, обсуждая дальнейший маршрут, омоновцы пошли в дом, где жил экипаж парома, остальные рванули в Хужир, только шуба заворачивалась, да пыль столбом следом. До Хужира сорок пять километров и люди спешили до сумерек туда добраться.
На уазике сильно не разгонишься, это не «Волга», да и на дороге, похожей на стиральную доску, можно запросто покинуть этот свет.

Проехали километров пятнадцать – восемнадцать и в долине переходящей в Ходайскую гору увидели чёрную «Волгу» стоящую посреди дороги, а рядом с поднятой рукой Володя Гуралёв. Водитель Григорий остановил машину, и мы пошли к Гуралёву. Вижу, перед носом его машины, поперёк дороги лежит мужик.
- Ты что ли его сбил?
- Да нет, когда я подъехал, он уже лежал, впереди прошло несколько машин, и никто не остановился, вот сволочи!
- Так чего ты встал перед самым телом, сдай назад, а то подъедут сейчас омоновцы и разбираться не будут.
Володя сел в машину, сдал назад и, выйдя из машины, затоптал следы.

Подхожу к телу, мужик лет сорока, в чистой, приличной одежде, из-под руки торчит целлофановый цветной пакет. Следов на нём никаких нет, не видно дышит или нет. Наклонился, взял кисть руки, она холодная, пульс не прощупывается, на солнечной артерии тоже. Лежит, наверное, давно покрываясь пылью от проходящих машин.

Вот дела, да где же это видано, чтобы человек лежал, и никому не было никакого дела.
Да в былые времена у нас любой бурят не проезжал мимо идущего путника. Едет на гружёных санях или телеге и всегда посадит человека, пусть медленно, но доедут. Проехало много машин, как на паром, так и в Хужир и никто не остановился, не посмотрел, что с ним. Перестроились!
Останавливаем машину, идущую на паром, записываем её номер и просим водителя сказать о происшествии дежурному старшине на пароме. Водитель косится на тело, лежащее на дороге, и быстро уезжает.

Стоим на обочине дороги, темнеет - осенью сумерки наступают быстро, да и ветер с Байкала не даёт покоя. Наконец видим, по дороге от Ташкая летят два джипа, только пыль столбом тянется за ними. Проскочив вперёд, мимо нас они остановились и из машин вывалились пьяные омоновцы, с момента куража на пирсе МРС они стали ещё пьянее, с ними Еланчинский старшина милиции, еле стоящий на ногах и прячущий своё лицо в воротник серого бушлата.
- Чо, кого? Кто его замочил?
- Кто его знает, следов на нём нет, лежит, видимо, давно, тело холодное.
Менты столпились у лежащего на дороге тела и следы, если они бы и были, то конечно затоптали.
- Кто ещё видел тело?
-Да все проехавшие на паром и с парома, и назвали, в том числе грузовичок гружёный водкой азербайджанцев. Омоновцы сразу оживились, повеселели и в обрывках ихнего
разговора слышно, что они хотят догнать азеров. Видимо они ещё на пароме стали их доить, разведя на перевозимую водку, потому и ужрались халявной водкой.
- Ладно, старшина ты давай оставайся у тела и дожидайся опергруппу из Еланцов, а мы в Хужир к участковому Урбазаеву.
Сели в джипы и укатили, пошли к своим машинам и мы, итак изрядно задержались, а бедный старшина в состоянии приближённом к лежащему телу на дороге и сам готов был упасть рядом.
Уже стемнело и отъезжая, мы видели, как ветер трепал одежду на старшине, смотрящем уехавшим в след, долго придётся ему ждать у остывшего тела.

На следующий день в Хужире мы несколько раз видели в разных местах белый грузовичок азеров и два джипа рядом. Сколько омоновцы высосали с них, одному Богу известно и им, но думаю, что не мало. У кого власть – тот и прав.

Не знали и мы, стоя тогда возле распростёртого на дороге тела, что через двадцать дней, как раз на сорок дней моей матери, постигнет и Володю Гуралёва горе. Его мать Тамару Селютину рядом со своим домом собьёт машина и она погибнет. Отец погиб ещё раньше. У каждого своя судьба и от неё не уйдёшь.

Приехав, ещё раз через месяц узнали, что человек, лежащий на дороге, был из Еланцов, шёл на паром и умер от сердечного приступа. Проезжающие мимо равнодушно смотрели в окна своих машин, и никто не подумал остановиться, может нужна была помощь человеку, объехали, как падаль и дальше по своим делам. Человек человеку – волк!


Эпилог

Телёнок, которого искала мать так и сгинул. Совхоз сдавал свой скот на мясокомбинат и собрал его в загон в Маломорце. Попавшие чужие коровы и телята были отделены и об этом написали объявления и расклеили по всему Хужиру. Но мой отчим Анатолий Александрович никогда этим не занимался и особенно не искал, поэтому бычок ушёл на мясо вместе с совхозным стадом. Когда отчим узнал, то было поздно, он не смог дать ни описание бычка, ни примерный его вес и его претензии отвергли, не заплатив ему.
Четыре коровы тоже сгинули, ушли вслед за матерью. Когда её хоронили, то коровы утром ушедшие в поле вернулись и стояли на улице среди людей вовремя выноса гроба и по их мордам текли обильные слёзы, падая на землю в пыль.

Позже, после похорон, отчим с горя или от радости, как загулял, так и три дня скотину с улицы в ограду не запускал. Они ушли в поле и не вернулись. Тогда многие хужирские потеряли свой скот. Было даже громкое уголовное дело. В одной из исправительно-трудовых колоний под Иркутском, её начальник, якобы решил проблему кормления своих заключённых, отправив машины и вооружённых стрелков на добычу мяса. Вот они и резвились в Ольхонском районе, убивая скот и забирая с собой. Наша страна с забытым прошлым, неизвестным настоящим и не предсказуемым будущим. Что там говорить о начальнике колонии, когда губернаторы гибнут на незаконном отстреле дикого зверя.

Оставалась у старого ещё телочка. Кормов, заготовленных матерью, хватало и она счастливо пережила год, кормясь во дворе. А на следующий год, по весне, отчим выпустил её в поле с тем же печальным результатом. Вот так устроена вся наша жизнь.

Сергей Кретов
Баден-Баден, 22 мая 2011 года.







Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 12:54 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Участковый Борис Тыхеев. Ольхонские зарисовки

Мимо в синей форме новой
Наш проходит участковый.

Лично мне не приходилось с ним сталкиваться, как с милиционером. Это был отец моего одноклассника Витьки Тыхеева или по детской кличке – Дынька.
Участковый милиционер, представитель поселковой элиты. Для жителей острова, который оторван от материка, это большой чин, тем более, что ещё не так давно с острова убрали спецкомендатуру НКВД – МГБ.
Здание Хужирской милиции находилось на окраине посёлка. Крепкий добротный дом отличался от других только решётками на окнах. В нём была прихожка и большая комната участкового с устоявшимся запахом табака, дыма от печей и казённого помещения. Столы и стулья, покрытые дермантином, да сейф, разрисованный под дуб, по моде тех лет.
Борис был крепкий мужик, широколицый, который ходил в синей форме и тёмной шинели с погонами старшего лейтенанта. Для служебной надобности был тяжёлый мотоцикл «Ирбит», которого вполне хватало для оперативной работы. Подумаешь сорок километров по острову в одну и столько же в другую сторону. Да и до райцентра сто километров не расстояние.
Вспомнил о нём недавно, разглядывая старые фотографии, которые прислал мой земляк Павел Козулин, и связанные с ним пару эпизодов из жизни.

Была, наверное, зима 1965 года. Утром мать вышла из дома и опешила, через весь двор к калитке тянется кровавый след. Во дворе стояла стайка - насыпнушка, построенная ещё моим отцом, в которой содержались козы. Более противных и проказливых тварей никогда в жизни не видел. Сколько в детстве они моей крови выпили. То бельё, висящее на верёвке, сжуют, то залезут в чужой огород или весь вечер бегаешь за ними, а в результате домой не пригонишь. Результат один – попадёт от матери. А у одних в посёлке, уж не помню и фамилии, а только, то, что у парня лицо было обожженное. Так вот у них были крупные и безрогие козы, эти вообще сущее наказание. Упаси тебя Бог просмотреть, как они подкрадутся и подцепят тебя под зад головой. И убежать от них целая проблема.

Мать, хотя и опешила, но была не робкого десятка и бегом к стайке. Там во дворике козы сбились в кучу и испуганно блеют, чуя свежую кровь, а рядом, на земле валяется отрезанная козья голова. Мать кинулась по кровяному следу, который на снегу, несмотря, что ещё сумрачно, было хорошо видать. След привёл во двор мужского общежития, что стоит буквально в ста метрах от нашего дома и со двора отлично видно. В глубине двора общаги стояла летняя кухня, сколоченная из досок к которой след и привёл. Там же на земле валялись кишки и козья шкура, а на печи в кухне стояла кастрюля, в которой варили мясо.
Комендантом общежития работала сестра участкового Бориса Тыхеева и там же жила со своими детьми. Она, конечно же, была в курсе происшедшего, но когда мать её разбудила, сделала удивлённое лицо. Вызвали нашу доблестную милицию. Борис приехал, сделал осмотр и составил протокол, а дальше дело не пошло.
Видимо это была проделка матушкиного ухажёра Анатолия Кудряшова, известного в посёлке дебошира, без участия которого не обходилась в посёлке ни одна драка. Он стал в последнее время к нам захаживать. Придёт, посидит у порога, помолчит и уйдёт, а мать крутится по дому, как бы его не замечая. Вот видимо в отместку, по пьянке, он с друзьями и устроил козью резню. Мать из своих соображений заявление из милиции забрала, а через некоторое время они сошлись. Отчим ещё некоторое время ерепенился. Выпив с друзьями, бродил по посёлку, ища на жопу приключений. Одет в полупальто «москвичку», брюки, заправленные в «прохаря» и нож за голяшкой, за который часто хватался. Со временем мать ему «кислород» перекрыла, и он стал совсем домашним, но это было потом.

Второй случай с участием Бориса Тыхеева помню такой. Живя возле рыбы, только ленивый ею не занимался. Всем хочется жить лучше, а рыба это ещё и колбаса, и фрукты. Да мало ли, что ещё можно купить, если рыбу продать. Вот и Борис с начальником местного клуба решили заняться реализацией. Начальник клуба был не только массовик-затейник, но ещё и известный прохиндей.
Впрочем, как начальник клуба он был на своём месте. В клубе часто были концерты агитбригад не только ольхонского района, но и Усть–Ордынского БНО и даже из города Байкальска. Проводились и свои вечера художественной самодеятельности, а на кинофильмы бывало и билетов не оставалось. В субботу вечером танцы, костюмированные баллы на Новый год. Много раз моя мать получала призы за костюм или за лучший танец.
И так о рыбе. Чего мелочиться. Загрузили они бочками с рыбой машину Газ-51 и повезли в Иркутск. Это сейчас дорога стала более приличная, а в то время узкая, вся в колдобинах. Пока проедешь 360 километров, всю душу вытрясет. Добрались они до Иркутска нормально, а когда проезжали по улице Тимирязева, в районе Центрального рынка, с ними случилась оказия.
Вы ж помните рынок тех лет. Торгового комплекса ещё нет. Вечно грязная рыночная площадь и подходы к ней, огромные лужи, особенно возле остановки трамвая, где стоял общественный туалет, источающий зимой и летом страшное зловоние.

Так вот в этом районе борт машины открылся, и бочки с рыбой полетели на землю, на некоторых от удара выскочили донышки и рыба вывалилась.
История конечно неприятная, спекуляция рыбой да ещё в крупных размерах, а здание областного УВД вот оно на соседней улице, только пройти рыночную площадь.
Возле машины сразу же стал толпиться народ. Борис испугался, выскочил из машины и в сторону. Зато завклубом был не из робкого десятка. Он стал собирать рыбу обратно в бочки и с водителем грузить на машину.
Тут и Тыхеев пришёл в себя, поправил на себе милицейскую форму и к ним. Подходит к машине и официальным голосом: «Так, кто такие, откуда? Попрошу предъявить ваши документы» и к толпе: «Граждане! Попрошу разойтись, без вас разберёмся»! Типа той сцены, что разыграл Остап Бендер в «Золотом телёнке». Солидности в Борисе хватало и дальше, как по маслу. Рыбу собрали, загрузили в бочки и уехали.
Когда Дыня рассказал нам в школе про эту поездку, мы долго смеялись над этой проделкой. И ни кому в голову не пришло осудить, мол, это не хорошо. Мы сами местные и жили, да и сейчас живут так же люди на Ольхоне. Иначе не выжить.

Мне тоже пришлось попользоваться Тыхеевскими связями. После девятого класса, в начале лета 1969 года мы с одноклассниками сходили в поход в Хатху, который не обошёлся без приключений. Балуясь ружьём, Хасей решил напугать Дыню и с близкого расстояния произвёл в него выстрел патроном заряженным порохом и газетным пыжом. Несгоревший порох навсегда въелся в лицо Дыни, благо тот успел прикрыть глаза рукой.

Когда вернулись из похода, Дыня предложил мне съездить в Иркутск, прогуляться. Дома у всех стоит рыба с зимней рыбалки, так что дорога оправдается. Мы с ним на самолёт и в город, подумаешь полтора часа полёта. Смешные цены тогда были – самолёт 8 рублей, автобус 6 и пароход 4, только выбирай. Чтобы не тратить время на езду по городу друг к другу, решили остановиться у знакомых Витькиного отца. У них большой частный дом возле площади Декабристов, центр города. Хозяйка майор милиции из Кировского УГРО, высокая, крепкотелая, миловидная женщина с командным голосом, а муж всего лишь сержант, водитель машины в транспортной милиции аэропорта, имеющий большое пристрастие к «зелёному змию». У них была дочь Галочка, нашего возраста. Славная девчушка, без всякого выпендрёжа и хамства.
За ту неделю, что мы у них жили, обошли с ней весь центр города и днём, и ночью. Бродили поздно вечером по Центральному парку, были на танцах и всё безнаказанно. Были бы одни, то от местной шпаны отгребли бы по полной программе, а так все ухари знают, кто её мать и только у Галины спросят так не в напряг, что это за фраера гуляют с ней. Ещё и сигарет дадут, если у нас кончатся. Я до сих пор помню эти душные вечера наполненные запахом цветущей сирени и акации. Накупив новых грампластинок и прибарахлившись, вернулись домой.

Закончилась школьная пора, отзвенел последний звонок и всё мы, почти, свободные люди. Началась подготовка к госэкзаменам. С утра, как только пригреет, собираемся классом, берём учебники, тетради и на Байкал. Вода в июне в Байкале ещё холодная, вот только лёд ушёл, но песок днём хорошо прогревает и нежится на солнце одно удовольствие. Повалялись на песке, поиграли в волейбол, глядишь и день к вечеру.

Танцы в клубе в субботу, а среди недели молодёжь устраивала «полянки» где-нибудь среди посёлка. Собирались и танцевали под баян или аккордеон.
Постоянными музыкантами был кто–нибудь из семьи Молчановых. Большая семья из четырёх парней и одной девчонки, которые были от разных отцов, ютились в домике примерно 5х5 метров, с печкой посредине и без перегородок, поразительно уживались. В то время старший Анатолий уже отслужил армию и жил в Хоготе. А они жили: мать, бабушка, Сергей, Геннадий, Надя и Валера.

Поразительно то, что едва начав сидеть, мальчишки начинали играть на гармони, баяне, аккордеоне всё по возрастающей. То есть, то, что могли удержать в руках и достать пальцами клавиши. Вот такие были самородки в этой нищей семье, задолго до братьев Заволокиных.

У кого из братьев было настроение, тот и играл, или по очереди. Играли все современные песни и музыку для танцев. Раз уж их вспомнил, то расскажу и о их дальнейшей жизни, всё таки я с ними дружил в детстве. Геннадий женился на многодетной вдове из Черноруда. В ссоре с женой откусил ей палец и был осуждён. В тюрьме или был убит, или покончил с собой.
Младший, Валерий, покончил с собой. Сергей ехал на мотоцикле и, не справившись с управлением, опрокинулся. Доехал до дома, лёг спать и не проснулся. Бабушка прожила 92 года, а мать может и сейчас живая, не знаю.
Танцам на улице могла помешать только непогода. Собирались и возле клуба на танцплощадке, но там было как-то не уютно. Там и безобразничали. Мода была тех лет: короткие юбки у девчат и широкие, расклешённые брюки у парней. Так вот, кто-нибудь из парней насыпал на площадку красный или чёрный молотый перец, а танцуя брюками «клёш», поднимали его на воздух. А оседал он, естественно на вспотевших ногах девчонок и повыше. Девчонки, не понимая, мялись с ноги на ногу и почёсывались во время танца, а парни посмеивались, наблюдая со стороны.

Вот так и проходила подготовка к экзаменам.
К выпускному балу естественно готовились заранее, шили платья, костюмы, брюки.
Когда было всё готово, решили одежду обновить и сходить в ней на танцы. На выпускной приехали из Иркутска Ольга Стецюк и Роза Рыкова (Византийская). Они, после восьмого класса, окончили торговое училище и работали в городе.

На пляже мы всё обговорили, а Дынька, Витя Тыхеев, предлагает мне, Нине Кичигиной (Хасановой) и Ольге Стецюк покататься на мотоцикле. Кто бы против был, а мы, никогда. У Дыньки, видимо, не было дома отца, поскольку он его не баловал ездой на милицейском мотоцикле.
Перед вечерним сеансом в клубе, Дынька заехал за мной, потом за Олей Стецюк и в Рыбацкий переулок за Ниной. Ольга села на заднее сиденье, ну вы помните те старые сидушки из резины по форме попы, Нина в коляску, а я на крыло коляски. Проехали по Хужиру, и поскольку времени было достаточно, поехали на святыню Азии – Шаманку.

Приехали, спустились к скале, постояли на берегу Байкала и собрались обратно, пора было в кино.
Сели на мотоцикл и вместо того, чтобы возвращаться тем же путём, как приехали, Дынька направляет мотоцикл в котлован, тот, что остался от раскопок археологов под руководством академика Окладникова. Это сейчас он почти сравнялся с поверхностью, а тогда у него были стенки сантиметров по 30-40 высотой и только один заезд – выезд. Вот в него Дынька и заехал, а выезжать стал на прямую стенку.

Я забыл сказать, что у заднего сидения была оборвана ручка, за которую нужно держаться, а вместо неё торчали обрывки стального троса, из чего она была сделана.
Мотоцикл «Ирбит» ударившись, о стенку, подлетает к верху и перескакивает бруствер, «бардачок» на бензобаке открывается и из него со звоном вылетают ключи. Мы все по инерции двигаемся вперёд, потом назад и снова вперёд, потому, что мотоцикл заглох и встал на краю обрыва к Байкалу. Все, слава Богу, удержались и не упали на землю. Я только заметил, как Дынька с Ольгой летят вперёд – назад, слышу Ольгин крик и вижу кусок голого Дынькиного зада. Новые брюки были испорчены вырванным клоком об трос. Хуже всего досталось Ольге, она об эти пучки троса порвала себе всю промежность. Они с Ниной, причитая в сторонке, заглядывали Ольге под платье, а нас к техосмотру, к сожалению, не допустили. Я отделался синяком во всё бедро. Но это происшествие не помешало нам вечером танцевать в клубе.

Мы уже, наверное, год молотили сапогами землю в армии: я в Москве, а потом на Дальнем Востоке, Дынька в Забайкалье и Монголии, когда погиб Витькин отец – Борис Тыхеев. Улицы у нас в посёлке все широкие, но песчаные. И вот, участковый, выскочив на «Ирбите» на скорости на перекрёсток, врезался в борт грузовой машины, и погиб.
Уже пять лет нет в живых и Дыньки. Вечная им память!
Нет, нет, да вспомнятся наши прошлые годы, когда мы были молоды и беззаботны.

Сергей Кретов
Баден-Баден, 26 апреля 2010 года



Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 12:55 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Форс мороза не боится или зимние каникулы 1967 - 68 года


Мороз стал донимать меня ещё на земле. Ранним морозным утром долго добирался от Жиркомбината в аэропорт на старых гремящих автобусах Зил. Долго ждал на остановках, потом вместе с дикой оравой втискивался в переполненные автобусы, которые медленно и нудноо позли по городу от остановки к остановке.
Над Ирктском висит густой смог, состоящий из тумана парящей Ангары, дымов печного отопления частного сектора, различных котельных, которых в городе великое множество и дыма маневровых паровозов на станциях Кая и Иркутск-пассажирский.
Сырой морозный воздух забивает лёгкие и бесцеремонно забирается под пальто, пробирая до костей. Кругом снежные чёрно - белые сугробы: снег и сажа.

Ехать на каникулы домой, на Ольхон, не хотелось. Праздничное настроение было испорчено, причём самим же. В школе – интернат в городе Слюдянка, где я уже учился второй год и был в выпускном восьмом классе, готовились к Новому году давно и обстоятельно. На уроках, в различных школьных кружках, главной темой был Новый год. Школьная художественная самодеятельность, гордость не только интерната, но и Слюдянского района, подготовили большую концертную программу к празднику.

Сегодня вечером школьный бал, старшеклассники приятно возбуждены. У нас на практике студентки третьего курса иркутского института иностранных языков, весёлые, очаровательные девчонки. Их обожают в младших классах, а уж про парней старших классов, и говорить нечего. Мы были даже у них в гостях в иркутском общежитии института, что на улице Ленина, напротив, сейчас Дворца спорта, а раньше просто стадиона Труд, бродили с ними по зимнему городу, ходили в кино и даже посетили Кресто - Воздвиженскую церковь, что стоит на холме, на углу улиц Ленина и Тимирязева.
Мне нравилась студентка Нина Кречетова, даже фамилии наши созвучны, и я всё свободное время старался провести рядом с ней. Разница в возрасте в пять лет нам не мешала общаться, оба любили читать книги, смотреть новые фильмы и обсуждать их.
Рядом с нами она, в сущности, была такой же девчонкой, как и старшеклассницы, училась и мечтала о самостоятельной жизни, кем она станет. Я же, в тайне, думал, что весь новогодний вечер буду танцевать только с ней, гладил костюм, чистил туфли до блеска. Праздник был у всех на устах, в столовой интерната готовили праздничный ужин.

В то время не было таких ракет, петард, хлопушек, что сейчас заполонили весь мир грохотом, огнями и горами мусора после. Единственное, что было, так это бенгальские огни да может ещё, кто пальнёт из пистолета-ракетницы.
В школе я был старостой химкружка и наша химичка Дзюба, очаровательная хохлушка лет тридцати пяти, любившая свой предмет, давала нам дополнительные задания по практической химии не из школьной программы. Выращивали кристаллы из солей, проводили лабораторные опыты. Вечером, в её отсутствие, пробовали даже денатурат перегонять и получалось. Однажды я, возомнив себя Менделеевым, покрасил череп от скелета, что лежал в шкафу для уроков анатомии, белым фосфором и, положив на подставку для опытов, поставил его на подоконник. В темноте фосфор светился, и было жуткое, прикольное ощущение.
Ночью, сторожиха - ночной вахтёр, обходила территорию школы, а она была большая и, увидев мерцающее светлое пятно в окне первого этажа, эта пожилая женщина, поставив какой-то ящик на решётку ограждения над окном подвального помещения, встала на него и приблизила своё лицо к окну химкабинета. Увидев светящийся череп, она в ужасе спрыгнула на решётку ограждения окна, чуть не переломав себе ноги. Надо сказать, что там был мрачный угол: тёмный школьный сад и выходила задняя стена морга железнодорожной больницы. Так что старая ушиблась и сильно напугалась. Утром она доложила директору школы.
Директор школы-интернат, Пендриков Иван Романович, был мужик двух метрового роста, косая сажень в плечах, с таким холёным, барственным лицом. Нет, он не злоупотреблял властью, не орал в гневе на подчинённых или учеников. Обходился в основном внушениями, но иногда мог собрать тяжёлую, на резиновой основе, дорожку в своём кабинете ногой и убедительно попросить несколько раз её расстелить обратно. Пока расстилаешь дорожку - не раз вспотеешь. За мою выходку с черепом попало учительнице химии, но она человек добрый, и видимо чувствовавшая моё юношеское восхищение ею, молодой красивой женщиной, спустила всё на тормозах, даже не пожурив. Просто попросила вымыть и убрать череп в шкаф.

Все, наверное, помнят опыты с красным фосфором и бертолетовой солью. По просьбе друзей я наделал пакетиков с этой гремучей смесью и раздал им. То там, то там, в сумерках вечера, звучали выстрелы. Кладёшь пакет на асфальт, ударяешь каблуком и грохот, аж ногу подбрасывает.

Когда всё было готово к новогоднему балу, и спортзал школы заполнился учителями, воспитателями и учениками я с товарищами пошёл приглашать наших студенток.
Они жили в среднем из трёх зданий, деревянном двухэтажном. Едва вошли в тесный тамбур первого этажа, как кто-то из моих друзей возвращает мне пакетик с гремучей смесью, не захотел стрелять. Бросишь его на пол, но его могут найти малыши и остаться без глаз или пальцев на руках. Совать себе в карман ещё хуже, взорвётся там от трения, останешься без «помидоров».

В сердцах бросаю пакетик на пол себе под ногу и кручусь на нём каблуком, раздаётся взрыв. В это время изнутри открывается дверь и стали выходить наши практикантки. На мою беду первой шла довольно истеричная, вечно брюзжащая девица из их компании. Не увидав, а услышав взрыв под ногами, она в ужасе отпрянула назад, упав на руки подруг, и в истерике разрыдалась. Как её не успокаивали, не уговаривали, она тут же пожаловалась нашей старшей воспитательнице Валентине Васильевне, по кличке Сова. Сова немедленно нарисовалась.
Выше среднего роста, с высокой грудью, с широкими бёдрами и большой попой, которую туго обтягивала юбка, с короткой, взбитой причёской, в туфлях на высоких, тонких каблуках она влетает в холл школы и брызгая слюной, сверкая огромными глазами через толстые линзы очков, стала высказывать всё, что она обо мне и мне подобных думает. Уже внизу, в спортзале, где установлена ёлка, гремит музыка, снуёт школьный народ, а у меня на душе кошки скребут. Подходит директор школы Иван Романович, выслушав всех, говорит, обращаясь ко мне:
- Постой деточка у дверей моего кабинета, подумай о смысле жизни, может, поумнеешь.
Все исчезают веселиться, а я, подпирая стену кабинета спиной, остаюсь.
Проходит час, другой, третий. Ладно бы был малышом, а то старшеклассник, метр восемьдесят три ростом и без царя в голове.
Студентки уже уговорили подругу, ходили просить за меня директора школы, чтобы освободил меня из заточения.
Директор, по его лицу вижу, что он не сердится, но порядок должен быть, говорит:
-Пусть Кретов при всех извинится перед девушкой, и я его отпущу.
Но меня уже понесло, простояв только час в коридоре, пропустив часть торжества, я уже потерял к празднику интерес, а тем более получив публичное унижение перед младшими, ровесниками и старшими девушками, я просто отказался. Даже матушка в детстве не могла добиться, чтобы я просил прощения.
Так простоял четыре часа, пока не закончился вечер, и Иван Романович подойдя, не отправил отдыхать:
-Иди, сам виноват, будь умнее. А в его глазах ехидная искринка.
На следующий день школа разъехалась на каникулы.

Приехав в Иркутск, к своей тётке, Березовской Нине Дормидонтовне, к которой уезжал обычно на субботу, воскресенье узнал хорошую новость – она получила новую, двухкомнатную квартиру в новом микрорайоне на Жиркомбинате. Это очень здорово.
Она работала в туберкулёзном санатории на Сенюшке и имела там жилую комнату, метров восемнадцать квадратных, в бараке. Печь, круглый стол посередине, две кровати, шкаф, холодильник, телевизор «Спутник» - вот и вся обстановка. Так жили почти все в бараке, разница только в количестве жильцов в комнате. У тётки с мужем своих, двое сыновей, да я ещё добавлялся на выходные. Мало этого, так тётка ещё одного принимала, Юру. Шура Клыкова жила в угловой комнате и имела двоих сыновей Юрия и Игоря. Младшего Игоря она любила, а старшего вечно попрекала. Юра учился в школе – интернат в Шелехове и на выходные ему, как и всем детям хотелось домой. Едва он появлялся дома, как мать начинала попрекать его:
-Заявился дармоед, самим жрать нечего.
Юра, крепкий, спортивного сложения парень, ничего не мог матери доказать. Он приходил к моей тёте, Нине Дормидонтовне, и просил:
-Можно я у вас поночую выходные, хоть под кроватью, мне и есть не надо.
Тётка моя, человек добрейшей души не отказывала ни в ночлеге, ни в куске хлеба. Что ели сами, то и нам доставалось. Мы старшие, брат Сергей, Юра и я, устраивались на матрасе, на полу, а младший брат Виктор на кровати. Допоздна смотрели по телевизору хоккей, громко орали при победах или неудачах, пили ночью чай, съедая булку хлеба, булку колбасы и пачку масла, и засыпали под утро. Не знаю, как тётка всё терпела, но не ругала даже, когда начали курить. Просто сказала:
- Курите, но не по сараям, иначе всё спалите.

Весь барак разъехался. Хамидуллины Толя и Юра с матерью получили квартиру в кирпичном доме в Энергетиках, Клыковы на Сенюшке, Валя Богданова с матерью на улице Волжской.. Валюха была единственная девчонка в бараке и настолько привыкла к нам, что могла, не стесняясь, при нас поменять бюстгальтер или трусики на купальник на Иркуте. И вот все разъехались.

От санаторки до Жиркомбината километра три, а то и четыре. Был воскресный, морозный день и мы пришли всей семьёй забрать последние узлы, чтобы завершить переезд. Пока тётка прибиралась, я вышел на улицу, под руки попалась пробирка с кусочком металлического натрия. Его, как и кальций хранят в керосине, а попав в воду или полежав на воздухе, он воспламеняется. Чтобы он зря не валялся, я решил его использовать, совершенно забыв о происшествии двухнедельной давности.

Мы тогда возвращались из Иркутска в Слюдянку. Поскольку интернат был железнодорожный, мы имели постоянные проездные билеты Форма 6, для проезда в электричке или в поезде, в общем вагоне. Но больше ездили в купейном или плацкартном. Проводники тоже люди, имеют детей, а у нас, в интернате, дети железнодорожников, поэтому закрывали глаза на наши притязания, только просили не сорить и не хулиганить. Что мы и выполняли.

В тот вечер я сел в скорый поезд Иркутск-Наушки, там уже друзья, которые жили на улице Маяковского, не далеко от вокзала Иркутск-пассажирский, заняли свободное купе: Лёха Кыштымов, Витя Одарченко, единственная девчонка среди нас Ольга Кузнецова и другие.

Как всегда обмен мнениями, новостями за выходные дни. Ольга в новом ярком платье – мама купила к Новому году на вечер. Ольга не утерпела и чтобы похвастать перед подружками его сразу надела. Жили они с матерью бедно, и сейчас представляешь, чего это им стоило. Ольга небольшого роста, всё, что положено девушкам у неё выделялось и округлялось. Слегка конопатенькая, имела светлые редкие волосы, которые вместо косичек на голове торчали по бокам пучками из - под резинок, глаза в очках круглой формы через толстые стёкла линз придавали её лицу беспомощный, виноватый вид.

Кто в тот раз достал этот натрий я уже и не помню, Витя Одарченко или Лёха, но перед Ольгиной матерью им пришлось отвечать. Налили на столик в вкупе немного воды и бросали в неё кусочки натрия. Натрий, попав в воду, вступал в реакцию и багровой, раскалённой каплей катался по столу, пока не сгорал. Бросили последний большой кусочек и смотрели, как он вспухает, раскаляясь, и крутится, словно ужаленный. Но тут на большой станции поезд начал замедлять ход и резко остановился. Расплавленная магма стремительно прокатившись по столику, ударилась в живот Ольги, прожгла платье и потекла по телу к промежности и внутренней поверхности бёдер. Ольга закричала, но даже вскочить сразу не смогла – мешал столик и мы рядом сидящие. Бедная Ольга: испорченное, новое платье и следы ожогов на всю жизнь. Она неделю пролежала в санчасти школы.

Вот об этом я забыл. На доске, лежащей на снегу, намёрз лёд, вот на него я и положил весь кусочек натрия. Он нехотя, вроде бы пробуя силы, стал разгораться. В нетерпении я низко наклонился к этому зрелищу и в этот момент он взорвался. Десяток раскалённых капель ударили мне лицо, оставив на нём глубокие язвочки, я едва успел закрыть глаза. Когда раскрыл глаза, вроде вижу, лицо в местах ожогов нестерпимо жжёт, а на доске и следов не видать. По дороге на Жиркомбинат шёл, пряча рожу от тётки в сторону, чтобы не огорчать её своими проблемами. Дома, втихоря, в ванной перед зеркалом смазал кремом ожоги. Боль притупилась, но ещё долго саднило.

На следующий день поехал в кассы аэрофлота за билетом на самолёт. Счастливое время было: поезда и пароходы ходили, самолёты летали, та же санавиация. Сейчас подыхать будешь, не дождёшься, да и кто бы заплатил.

Перед поездкой в кассы аэрофлота, свои язвочки замазал художественными масляными красками, смешав их под цвет лица. Стыдно идти с корявой рожей по городу. Но всё обошлось и вот я торчу в аэропорту.

Мороз, туман. Морозную дымку и туман вынесло с Ангары на ВПП и плотно закрыло её. Вылеты самолётов задерживаются, до какого часа неизвестно.
Тогда ещё не было этого похорошевшего, отреставрированного здания аэровокзала, не было и того старого. На этом месте стоял одноэтажный деревянный павильон, в котором двери ни на минуту не закрывались. Люди снуют туда, сюда, обратно выпуская последнее тепло и запуская клубы морозного тумана, вместе с дымом от сигарет и папирос, курящих на улице людей.
Деревянные кресла на качающихся железных трубах по залу. Если нашёл свободное место, то повезло, но сидеть совершенно не возможно, мороз так и стелется по полу.

Замерзаю, а погреться негде. Иркутский аэропорт - это местный полюс холода. Если в городе минус 45, то здесь возле водохранилища и Ангары за пятьдесят. Вот учудил. Пальто, зимняя шапка, а на ногах кожаные, остроносые туфли – корочки и носок не шерстяной. Форс. Мать всегда ругается:
-Форс мороза не боится, так и ты. В общем, если мне не изменяет память, наши буряты говорят:
-Талбей уге! ( типа головы совсем нет)
Кобелина без ума. Бегаю, как и все от стойки местных воздушных линий на улицу, чтобы размять ноги, пока их чувствую.

Часов после десять солнце поднялось выше, мороз усилился, но туман стал рассеиваться, объявили регистрацию, а потом и посадку в самолёты. Самолёты уходят один за другим: Кырен, Тальники-Новостройка, Мама, Ербогачён. В основном это самолёты биплан Ан-2: вечные, незаменимые труженики полей, огородов и местных воздушных авиалиний. Дюралевая обшивка корпуса, без всяких удобств: летом душно, зимой холоднее, чем на улице. Имеют застоявшиеся запахи. На нашем маршруте в самолётах пахнет сгоревшим топливом, протёкшим и засохшим, или ещё киснувшим на полу тузлуком (рассолом) солёного омуля, и содержимым желудков людей, не переносящих болтанку в воздухе.

Вот и наш: Бугульдейка-Еланцы-Хужир-Онгурён. Пассажиров в Бугульдейку, Еланцы нет, значит, летим без посадки до Хужира, а это полтора часа полёта. Как-нибудь выдержу. Иногда пилоты включают теплогенератор, установленный в салоне, но это редко. Тёплый воздух с запахом сгоревшего керосина при качке и тряске вызывает ещё более острые приступы рвоты у пассажиров, гигиенических пакетов не наберёшься. Бывает, что на пол в салоне бросают стёганый ватный чехол от двигателя, можно укутать ноги. А ещё бывает, что попадается самолёт АН-2 пассажирский вариант, с креслами, как в путёвом самолёте, можно снять туфли и сесть на свои ноги, поджав их под себя. В голове крутятся всякие варианты. Вот идиот, мог же надеть суконные ботинки, отороченные по краям кожей, с тёплым носком, а выпендрился в туфли:
-Нет, точно талбей уге. Ещё хуже, ишак.

Замечаю на регистрации знакомую девушку, конечно, это она - Вика Кудряшова. Знакомая и однофамилица сестры моего отчима Валентины Александровны Кудряшовой. Валентина жила с мужем Виктором Гусевым, детей у них не было. Рождалась одна дочь, у них в доме, на комоде стоял её портретик, но она умерла в детстве и всё.

Вика жила с родителями в Иркутске, летом приезжала отдохнуть на Байкал, жила у Гусевых и мы были знакомы. Она старше меня на два года и естественно умнее. Одета в тёплое пальто, валенки, шерстяные рейтузы и на голове тёплая пуховая шаль. Молодец! Человек едет в зиму, а я..? Подхожу к Вике, здороваемся, болтаем о том, о сём.
Приглашают на посадку и мы, пассажиры, гуськом за дежурной, топаем по очищенной от снега бетонке к недалёкой стоянке самолётов. Я слышу, как на промёрзшем бетоне трещат мои туфли и сжимаются закоченевшие ноги.

Вот и самолёт. Двери открыты, механики сняли чехол с двигателя и, свернув, отложили в сторону. Пришёл экипаж в длиннополых меховых куртках лётного состава, меховых унтах и весело переговариваясь, заняли свои места, а мы свои. Запуск. Двигатель на морозе звенит всеми своими цилиндрами, ему хорошо, он сейчас согреется. Чуда не бывает. Ватный чехол остался на земле, теплогенератор не запустили и жёсткие металлические сидения идут, как лавки, вдоль борта. Ноги не спрячешь под свой зад. Я в глухой тоске.

Рулёжка по бетонке, добавлены обороты двигателя, разбег, летим.
Внизу под крыло уходят в морозную дымку крыши дач, домов Рабочего предместья, предместья Марата. Снег, снег, снег. Идём на север. Двадцать минут полёта, тридцать, внизу в стороне остаётся Усть–Орда. Там запасной аэродром, а в помещении большие голландские печи с горячими боками. Непруха с утра, летим дальше.

Всё, я больше не могу. Ног уже давно не чувствую, нет их до колен. Колени и те скрипят из последних сил. Отстёгиваю привязной ремень, встаю и пытаюсь сесть на лавку со скрещёнными ногами, не получается. Сидение всего примерно 40х50 сантиметров. Вот так и сдохну на морозе и от мороза.

Сквозь рёв мотора самолёта, Вика, сидящая напротив меня, почувствовала движение и открыла глаза. Она побаивалась летать на такой технике, да и укачивало. Поэтому она, как и многие, не раз летавшие пассажиры, при взлёте сразу закрывала глаза и пыталась заснуть. Ранний подъём, предотлётные хлопоты делали своё дело и люди засыпали, коротая основное время в пути.

Вид у меня, наверное, был страшный. Застывшее лицо с выпученными, и побелевшими от мороза, и ужаса перед ожидавшей меня участью, глазами. В аэропорту я ей ничего не сказал про туфельки, а она не обратила внимания. Есть же дураки, но чтобы они летали самолётами, это уже слишком.
Она кричит мне:
-Серёжа, что случилось?
Мне уже деваться некуда, бросаю свой выпендрёж и коротко рассказываю, что происходит со мной. В голове мелькает, а что толку, чем она может помочь.
Но она молодец, не успел я и рот закрыть, а она нашла нужное решение. Кричит мне:
- Снимай свои туфли и давай сюда свои колотушки.
Я даже сразу не сообразил о чём она.
Вика опять:
- Снимай туфли и протягивай ко мне ноги!
Делаю последнюю попытку сопротивления:
-Господи! Стыдоба какая, создать девушке проблемы, готов сквозь землю провалиться. И провалился бы, если не она.
Вика уже откинула привязной ремень и расстегивает на себе пальто снизу, приподнявшись, приподнимает полы пальто выше, удобнее устроившись на сидении, чуть раздвигает ноги:
-Ну чего ждёшь?
Кое - как сбиваю с себя корочки, в буквальном смысле, и тяну ноги вперёд к Вике.
Слава Богу, и родителям, что ростом не обидели: хорошая выросла палка, дерьмо мешать, пригодилось.

Вика взяла мои хрустальные от мороза костыли и, спрятав их у себя между ног, накрыла полами пальто. Неудобно, конечно, сидеть на кобчике на лавке и упираться лопатками в фюзеляж, но что делать?

Долго ли коротко, не знаю, счёт времени потерял, но ноги постепенно стали отходить.
Сейчас думаю, что Вике не слишком-то было приятно держать мои ледышки у себя между ног.
Не знаю, что было лучше, когда ноги замерзали или, когда отходили. Страшная боль, я крутился, как на сковородке, места себе не находил. Ноги корёжит, но я делаю вид, что стойко переношу все тяготы, которые сам себе создал.
С тех пор я точно знаю, что самое тёплое место на земле у женщин, там, где наша общая, человеческая родина. Горячее его ничего на свете нет, за это обожаю и люблю. Но это шутка.
Самолёт уверенно поёт двигателем, проходим Еланцы, вот потянулась Тажеранская степь, потом открываются просторы Байкала скованные льдом и берегами изрезанными, как фиорды. Идём над западным краем Ольхона, голые, скалистые берега, вот уплывают под крыло крыши домов Хужира, до самого пионерского лагеря и Рыбхоза идём над тёмными шапками леса. Вот лес обрывается, пилоты убавляют обороты двигателя, снижение, посадка, короткий пробег по полю, разворот, рулёжка к зданию Хужирского аэропорта. Двигатель последний раз взревел, погнав волны снежной пыли в сторону Харанцов и замер, тишина.

Делаю хорошую мину на лице, но при плохой игре, благодарю свою спасительницу и, кое-как втискиваю свои распухшие ноги в заледеневшие туфли. Слава Богу, спасительнице своей, я жив, здоров и на своих ногах.

Заходим в диспетчерскую, там тепло, уютно. Ждём попутной машины до посёлка. Начальник аэропорта Виктор Танкович уже запрашивает Иркутск на обратный вылет:
Алмаз – Визгун, прошу погоду маршрута.

Жизнь продолжается. С Викой ещё увиделись в Хужире, но потом никогда больше не встречались. Слышал, что она была директором пошивочного ателье на Омулевского, пользовавшимся большим спросом, но к моему стыду не удосужился заглянуть туда. Вот уже более сорока лет я топчу землю, теперь даже чужую, своими ногами.
Спасибо тебе Вика! С большим опозданием, но большое спасибо тебе - Виктория Кудряшова.

Сергей Кретов
Баден-Баден, 06 января 2010 года









Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 12:58 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Ягодки-цветочки (Нинка)
«Человек рождён для счастья, как птица для полёта»
В. Г. Короленко (рассказ «Парадокс»1894г

Я иду с Люськой, девчонкой из нашего подъезда. Она взяла меня под руку, слегка прижимаясь ко мне своим горячим боком и что-то весело щебечет, поворачивая ко мне своё лицо, как бы спрашивая разрешения на продолжение.
Люська Михалёва - это удивительное создание, которое учится в десятом классе в школе на Синюшиной горе.
С длинной, толстой косой, красивой фигуркой и наливающимися грудями, в коротком платьице, она была восхитительна. Особенно её ямочки на щеках и тонкие брови изогнутые, как турецкая сабля, а в чёрных, блестящих маслинами глазах, без спасательного круга можно было запросто утонуть. В это время на экранах кинотеатров Иркутска шёл индийский фильм «Сайха» и мне казалось, что Люська была похожа на эту героиню, о чём я ей и сказал, а она заразительно смеялась.
Я знаю, что я ей нравлюсь и она мне тоже, но над ней дамокловым мечом висит табу, которое наложили её старшие братья Виктор и Иван.

Виктор кряжистый мужик в очках и с огромными кулаками. Он отмотал свой приличный срок, полученный по глупости и, выйдя на свободу, остепенился. Работает на заводе, прилично зарабатывает, чем помогает поднимать матери на ноги подрастающих девчонок Люську и Танюшку. Мать растит детей без мужа, а где он я не знаю, не вдавался в подробности. Его брат Ванька, по кличке Коготок, ни чьих советов не слушает и усиленно готовится занять место брата на нарах. Так вот Виктор предупредил жиркомбинатовскую шпану, а меня персонально, что вырвет с корнем причиндалы тому, кто тронет сестёр. Жить, говорит, будете, а остаток жизнь писать только по-бабьи. Слов он на ветер не бросает, я знаю. Ванька тоже вторит ему, хотя сам ни одну юбку не пропускает, чтобы не проверить содержание, но за сестёр голову любому отгрызёт.
Год назад я уже дружил с их двоюродной сестрой тоже Люськой и тоже Михалёвой. Она, закончив педучилище, уехала домой в Улан-Удэ и наша юношеская любовь не получила продолжения. А мне поступило персональное предложение, от которого было трудно отказаться – обходить сестёр стороной. Люська постоянно недоумевала, почему я её избегаю, но не объяснять же ей в чём главная причина моего поведения.
В этот вечер она всё - таки уговорила меня погулять с ней, и я, как агнец на заклание, провожаемый взглядом её матери, тётки Марии, пошёл, делая вид, что иду только по принуждению. На свободе я догуливаю последние денёчки. Как бы я не хорохорился, отвечая знакомым и девчонкам на вопрос, когда мне в армию:
- Такие люди, как я в тылу нужны!
Но чувствую, как говорил, Купи-продай (Борис Новиков) в известном фильме «Тени исчезают в полдень», скоро загремлю под фанфары. Я оканчиваю курсы плавсостава по специальности дизелист-электрик при Управлении Восточно-Сибирского речного пароходства и прохожу там практику. Взрослые мужики, коллеги по работе, говорят, что на плавсостав бывает бронь от армии до 27 лет, а потом обязательно призовут. Поэтому я хочу свалить в армию со своим годом, а не позже, когда узнаю вкус жизни. Как уж тут не погулять с девушками напоследок.

Двоюродная сестра Михалёвых - Люська, была смешная и озорная девчонка, да ещё виртуозно играла на баяне и пела. Песню неизвестных авторов в её исполнении «Смешная девчонка» я запомнил на всю жизнь, а встречал только в исполнени одного певца Аркадия Северного. После Люськиного отъезда на родину я, по просьбе друзей, пел им эту песню под аккомпанемент их гитар.

Вся Синюшина гора и район Жиркомбината в новостройках новых жилых домов. Идёт великое переселение народа из бараков с одного края города в другой, но уже в отдельные квартиры, но также со своими пороками, проблемами, радостью и горем. Кругом летом царит непролазная грязь после дождей и пыль стоит столбом в жару, а зимой чёрт ногу сломает пробираясь по колдобинам. В районе Жиркомбината ещё много частного сектора, дома с заборами и огородами, с собаками во дворах. Из печных труб тянет вкусным дымком. Освещение на столбах редкое, а в домах окна закрыты ставнями. Темнота, хоть глаз выколи.
Первоначально были стычки между молодёжью по выявлению авторитетов, но вскоре это прошло. Чего делить нам и куда денешься с подводной лодки. Авторитет без кодлы ничего не стоит. Всем ведь сразу не дали квартиры в новых домах в новых районах, поэтому авторитеты из Рабочего, Марата, 3его и 6го посёлков ГЭС или пацаны из тех кодл, расселились в разнобой в местах со своим микроклиматом. Со временем все стали кучковаться вместе и проводить время за водкой, вином, пивом и с не замысловатыми развлечениями.
Среди новых домов было много общежитий для «химиков», то есть условно-досрочно освобождённых из мест лишения свободы и отправленных для работы на стройках народного хозяйства. Большинство из «химиков» работало тут же на Синюшке на строительстве жилых домов. Проблемы с ними возникали редко, они хоть и урки, но люди поднадзорные. Редко какому дураку захочется вернуться в зону с довеском срока, поэтому старались жить тихо и мирно.
Уже давно стемнело, и мы возвращались к нашему сорок девятому дому по узкой улочке среди тёмных деревянных домов, когда услышали в районе небольшого продуктового магазина шум, крики, женский визг и маты, мужские голоса. Люська от любопытства вытянула шею в ту сторону и говорит мне:
-Серёжа пойдём, посмотрим, что там происходит.
Чего там смотреть, понятно и так, это очередная драка и надо ожидать, что скоро и менты нарисуются. Но мне тоже любопытно, а бояться вроде некого, все свои. Чужие здесь поздно не ходят. Поворачиваем и идём в сторону магазина, на шум голосов. Магазин располагается в первом этаже двухэтажного каменного дома на улице Даржи Банзарова. Над входом в магазин горит лампочка, освещая подходы к нему и галдящую толпу напротив.

Подходим, вижу знакомых парней стоящих кольцом, а в кольце дерущихся женщин. Парни хохочут, свистят и выкрикивают советы, как сподручнее бить, подзуживают дерущихся.
Дерутся четыре девицы, вернее трое бьют одну. Таскают её за волосы, пинают, бьют по лицу. А одна, ухватив рукой избиваемую за одежду на груди, другой рукой с зажатой в ней туфлей бьёт её куда попало: по голове, плечам, спине. Избиваемая девушка дико визжит и, растопырив в стороны руки, пытается отбиваться, но тщетно.

Трех девиц я знаю. Это Наташка-ковырялка, она когда-то была на Синюшке на «химии», после освобождения бичевала здесь же. Жила, где придётся, ходила на мальчишники. Там, не смотря на её порочные наклонности, использовали по прямому назначению, как женщину. Да она и не особо сопротивлялась, за стакан бормотухи маму родную продаст.
Ещё одна из девиц - Галка, она живёт в городе, но постоянно ошивается у нас. С ней перед армией ходил мой двоюродный брат Сергей Березовский, а после его ухода в армию, она переходила из рук в руки. С ней была незнакомая девица из города, но видимо тоже штучка ещё та, судя по участию в драке.

В избиваемой я с трудом узнал Нинку, по кличке Ягодки-цветочки. Кто ей и за что дал эту кличку не знаю, но она к ней приросла напрочь. Это тоже бывшая подруга брата и я её хорошо знал.

Она приехала из Качугского района Иркутской области после окончания школы, для поступления в институт, летом 1969 года. Молодая, цветущая, довольно симпатичная, полная радужных надежд. Вот поступит, окончит институт и перед ней широко откроются все двери в этот огромный мир, станет нужной нашему обществу. Но! Всё упирается в Но и в случай. Не набрала проходного балла, и двери института перед ней закрылись. Возвращаться в свою деревню за 250 километров от города ей было стыдно и не охота. Да и что её там кроме молочной фермы ожидает.
Она остаётся в Иркутске, устраивается на радиозавод, получает комнату в общежитии. На следующий год она опять будет поступать, тщательно подготовившись, да и год рабочего стажа не помешает. Это всегда учитывалось.

И опять дело случая, а случаи бывают и вонючие. В общаге жизнь не сладкая. Только после 30 лет одинокому человеку можно было рассчитывать на отдельную жилплощадь. В двухэтажном общежитии Жиркомбината в комнатах жило по шесть девчонок, шкаф, стулья, тумбочки и кровати. Душевая комната из пяти кабинок и столько же кабинок в туалете на всю общагу. В других общежитиях в блоках из 4-5 комнат один туалет и одна душевая человек на пятнадцать. Там и скрыться негде, постоянно на людях – на работе и в общежитии. Летом куда ни шло проще, а вот зимой все окрестные ухажёры спасаются от морозов в женских общежитиях. Бывает, что набьётся в комнату столько народа, что и повернуться негде. Если стулья заняты, то садятся на девичьи кровати, устраивая на них кавардак, а девчонкам потом на них спать, до следующей смены белья. И это девчонкам приходится терпеть, нравится это им или нет. Но не всем. Были такие девчонки, что запросто выставляли за дверь тех, кто пытался сесть на их кровать. Воспитанные в своих семьях и приученные к порядку, они соблюдали его и там. Кровати застилали пикейными покрывалами, подушки с накидками. Даже в их отсутствие соседки по комнате, боясь скандала, не разрешали подходить к их кроватям.

Парни, получая отпор, тоже не наглели, зная, что девчонки могут вызвать коменданта общежития, а тот позвонит в милицию или опорный пункт милиции, который располагался рядышком на Синюшке.

Вот в такую ситуацию попала и Нинка. В комнате, где она стала жить, сложился уже свой микроклимат. Соседки, не обременённые совестью и таким понятием, как честь вели разгульный образ жизни, а новая скромная девчонка не очень вписывалась в их коллектив.

В это время с ней познакомился мой двоюродный брат Сергей Березовский с дворовой кличкой Скорцени. Кличка прилипла к нему ещё с Ольхона, где ему рваный шрам на щеке оставила овчарка Ильи Орлова - Пальма. Серёга был смуглым, крепким, высоким парнем, спортивного телосложения, мягкие, волнистые каштановые волосы уложены в причёску с помощью бриолина. Всегда в отутюженных брюках, в свежей рубашке он на девчонок производил впечатление. А злоупотребляя часто менял, благо в Иркутске их неистребимый запас.

Соседкам Нинка, как кость в горле, они высмеивают её деревенскую скромность, отзывчивость, доброту и постепенно начинают её втягивать в свою компанию. Приглашают вечером погулять по городу, выпить вина или тащат в компанию знакомых парней, отметить какое - либо событие. Нинке стыдно постоянно отказывать новым подругам, и она постепенно стала им уступать им свои позиции.
Не возражала, когда устраивали вечеринки в своей комнате, и стала принимать в них участие. В один из вечеров подруги затащили её в соседнее общежитие «химиков», к кому-то на день рождения, где «плохие мужчины» с великим удовольствием всех девушек напоили. После чего ими попользовались. Нинка, быстро опьянев, не успела оглянуться, как её пустили по кругу. Утром привычные к такой процедуре соседки по комнате, утешали плачущую Нинку, что, мол, поделаешь, мы тоже пострадали, но не поднимать же по этому поводу шум.

Молва о «падении» новенькой быстро разлетелась по Синюшке и жирику. А брат, узнав об обобществлении его девушки, тут же бросил её. Нинка быстро покатилась под гору, сил сопротивляться обстоятельствам не было.

Гулянки с подругами в мужских общежитиях сразу дали о себе знать. Тяжёлое похмелье, опоздание на работу, а потом и участившиеся невыходы на работу привели её к увольнению и потере общежития, вместе с городской пропиской.
Нинка оказалась в сложном положении: плохая характеристика с места работы, отсутствие прописки, поэтому на работу нигде не берут. Зима, холодно. Спасалась в мужских общежитиях - за еду, и ночлег расплачивалась собой. Вот так она превратилась в своего рода зомби или расплывшиеся животное с отсутствием совести и чести.

Погуляв с ней ночью и попользовавшись «химики» утром выбрасывали её из общежития, у них режимная общага, проверка контингента комендантом, милицией и им не нужны были всякие заморочки. Зимой днём Нинка пряталась по подвалам новых домов, а летом в сараях. Возле 49го и 50го дома стояли двухэтажные сараи для строителей. Строители уже ушли, а сооружения ещё стояли. Бичи и молодёжь натащили туда старых кроватей, диванов, одежды. Бичи летом там жили, а молодёжь водила туда девушек и женщин.

После ночных гуляний и порока Нинка утром брела или буквально ползла к сараям, иногда совсем голая, если её спешно выкидывали из общаги без одежды.
Забравшись в сараи и зарывшись в тряпье, Нинка забывалась беспокойным сном. Но и там ей покоя не было. Находили её там мужики, у кого возникла потребность в женщине, или подрастающее поколение шестых, седьмых классов и старше забирались в сараи, чтобы на Нинке сделать себя мужчиной. Она часто и не просыпалась, пока по ней лазили, лишь бы не били.

Юные шкеты, которым ещё рано было пробовать свои пистолеты в деле, посмотрев, что делают старшие, бежали домой и жаловались своим матерям. Тогда собиралась толпа разозлённых тёток и с палками, и прутьями бежала к сараям. Вытаскивали Нинку на свет Божий за волосы, лупили кулаками, палками, прутьями. Вырвавшись из злобных рук, Нинка голая бежала, куда глаза глядят, лишь бы скрыться от побоев.

Летом 1970 года, через год после её приезда в Иркутск, это существо уже мало походило на ту приехавшую симпатичную, пышущую здоровьем селянку.
В один из жарких летних дней у протекающей в том районе речонки Кая собралось много народа: женщины, мужчины, молодёжь, многие пришли семьями с детьми. Народ купается, загорает. Тогда речка ещё несла свои полные воды и не была так сильно загажена, как сейчас.

Там же и мы своей компанией. Принесли с собой пиво, вино, играли в карты, волейбол. После обеда возле нас появляется Нинка Ягодки-цветочки. Пьяная в хлам, сидит голая на земле, напевает песенки, смеётся, но соображая, что все на неё смотрят, начинает выкидывать фокусы. Держит в руках деревянный сучок и, раскорячив ноги суёт его себе в …, при этом поглядывая по сторонам, какое производит впечатление. Мужики и парни смеются над её выходками, нормальные девушки, переходят от неё подальше, а матери, возмущаясь, убирают своих детей.

Потешившись, Нинка переходит к другой процедуре – стала совать себе зажженную сигарету взад. Но промахнувшись, сунула её зажжённой стороной и, закричав, метнулась в воду, чтобы притупить боль. Когда успокоилась, стала ползать на четвереньках по земле, изображая толи корову, толи собаку, кто её знает. Держа в руках прут, подползла к нам и остановилась возле двух сидящих братьев, старшего из них звали Анатолием, он осенью вернулся из армии. Она, смеясь, суёт ему в руки прут и вертя расплывшимся задом, говорит, чтобы он бил её этим прутом.
У Анатолия лопнуло терпение, и он берёт свой лежащий на земле кожаный солдатскиё ремень, в бляху которого залит для тяжести свинец, и хлещет Нинку по ляжкам и ягодицам. На теле, где прилипла бляха, мгновенно вспухают багровые отпечатки звезды с серпом и молотом. Нинка, завизжав, убегает вся в слезах, хотя за ней никто не гонится.

Утром нашу компанию вызывает к себе наш участковый старший лейтенант Алексеев. Я уже годом раньше имел с ним неприятную встречу, и не очень хотелось б вновь светиться. Мы приехали с братом с Байкала, и я привёз собой рыбу для продажи – сотню отборных, крупных омулей. Вечером шлялись по Хужиру, утром рано приехали в аэропорт, естественно не выспались. По приезду легли досыпать, но разбудил звонок. Открыли дверь, а там стоит участковый и требовательно мне говорит:
-Ты привёз рыбу, веди в тёщину комнату.
Проходит в квартиру и прямиком туда, как будто он там сам поставил чемодан. После моя тётка отмазала меня, чемодан пустой вернули, акт уничтожили. Сдал меня тёткин муж Георгий, а чего это ему пришло в голову, никто не знает. Я собирался, продав рыбу, купить себе костюм к школе и ещё вещей, но пришлось донашивать старое. Ту рыбу мне до сих пор жалко, жлоба, наверное, давит, уж очень она красивая была.

Вот и опять я попал перед светлыми очами участкового.
В кабинете сидит Нинка. Она написала о побоях заявление в милицию и сейчас, задрав подол, показывает на ляжках и жопе пятиконечные советские звёзды.
Раздавшийся наш смех, Алексеев быстро прерывает и начинает допрашивать всех по очереди.
Анатолий рассказал всё, как было дело на берегу Каи, а мы подтвердили. Нинка поначалу пыталась оправдываться, но потом, потупив голову, замолчала, искоса на нас поглядывая.

Участковый, выслушав всех по очереди, стучит кулаком по столу и, обращаясь к Нинке, говорит:
- Если ты ещё раз сука напишешь подобное заявление, я привлеку тебя к уголовной ответственности за блядство и развращение малолетних детей, и упеку тебя до трёх лет в колонию. Поняла?
Если не прекратишь тунеядничать и не пойдёшь работать, то посажу на год за тунеядство, и нарушение паспортного режима.
Собрались все, и пошли отсюда: хулиганы и потерпевшая. Тоже мне нашлись учителя!
Вот такая, неполно описанная мною жизнь, стояла за плечами Нинки Ягодки-цветочки, за два года до этого вечера.

Люська Михалёва прижимается ко мне и в полголоса спрашивает, за что её так бьют. Мне тоже стало интересно, и я спрашиваю у парня, рядом с которым мы стоим. Он, оторвавшись от созерцания битвы титанок, со смехом поясняет:
-Они решили с парнями погулять вечером, собравшись у приятеля в квартире, благо его родители уехали на выходные дни в деревню. В гастрономе на Синюшиной горе они закупали всё необходимое для пьянки, когда заметили крутящуюся рядом Нинку, которая строила им глазки и заговорщицки подмигивала. Потом, не выдержав, она подошла к ним и жеманно улыбаясь, пропела:
- Парни, вы не угостите даму вином?
Парни переглянулись и в унисон ей отвечают:
- Угостим! Только, чур, за интерес, отработаешь на всех.
Нинка, обрадовавшись, заспешила, пока не передумали:
- Не вопрос, меня не убудет, хватит на всех.
- Тогда замётано.

Гулянка была в разгаре, когда Нинку вызвали эти три девицы. Они попросили её, чтобы она переговорила с парнями, и те бы взяли этих девиц в свою компанию. Но Ягодки-цветочки уже изрядно подогретая водкой и вином, лихо послала их:
- Ходят, тут всякие бляди, шакалят. Я и без вас управлюсь, обслужу всех, и захлопнула перед ними дверь.

Обескураженные Нинкиной неожиданной наглостью, девицы настреляли у знакомых прохожих денег, купили бутылку портвейна, накатили её и пришли к Нинке с разборками. Вытащили её из квартиры на улицу и там дали волю своим оскорблённым чувствам, о чём парень мне со смехом поведал.

Мне, наверное, стало её жалко, я помнил её такой, какой она приехала, а может ещё и чувство самосохранения:
- Галка, ты же убьёшь Нинку, остановись!
- Да пошёл ты!
- Я-то пойду, а ты на нарах своё причинное место сушить будешь, хотя вон Ковырялка тебя ублажит, она на это мастер.
Тут и Наташка встревает, запыхавшись, трещит:
- Чего ты лезешь не в своё дело?
- А ты, Ковырялка, пасть-то закрой, из неё скверно пахнет.
Я, уже обращаясь к ржущей толпе парней:
- Парни, а вы чего смотрите. Сейчас эти кобылы забьют до смерти Нинку и мусора опять нас всех перетрясут, оно нам надо?

Буквально недавно, ещё по холодам, мы пришли в общагу радиозавода на Синюшиной горе. Едва поднялись на нужный этаж и вошли в квартиру из четырёх комнат, как я понял, что сегодня будем иметь неприятности. Вся квартиры была забита народом, во всех комнатах сидеть и стоять было негде. Не успели мы найти место, где можно было более - менее спокойно стоять, как всё пришло в движение, и прозвучал возглас:
- Менты!
Слышим команду:
- Всем оставаться на местах, а после по команде по одному на выход и без фокусов.
В комнате появились милиционеры и дружинники с повязками ДНД (добровольная народная дружина) на рукавах и стали в колонну по одному выводить нас на тёмную лестничную клетку, там тоже были люди в погонах. Вывели нас на улицу перед общежитием и стали обыскивать.

Среди нас крутился уже с месяц какой-то приблатнённый шкет, лет шестнадцати - семнадцати. Он только что откинулся с зоны, как нам говорил, в которую загремел по - малолетке. Но сидельцу это ума не добавило, поскольку в повадках и разговорах сквозила блатная лирика, полная пафоса. В коротком демисезонном пальто, в кепке и брюках заправленных в хромовые сапоги, голенища которых были сложены гармошкой и проглажены утюгом, по уголовному этикету. Во рту блестела металлическая фикса, а за голенищем сапога он носил финку с наборной из цветного плексигласа рукоятью, которую любил демонстрировать. Когда мы иногда проходили по дороге, мимо лагеря строго режима номер 6, что находится напротив радиозавода, у этого огольца была привычка подразнить часовых на вышках. Он визгливым голосом запевал песенку:
«Предо мною икона и запретная зона,
А на вышке сидит распроклятый чекист..»
Часовой на вышке лязгал затвором автомата и предупреждал, что откроет огонь, если он не закроет рот. Пацан смеясь, довольный замолкал и на всякий случай отбегал подальше.
Нас его выходки не сильно радовали, но и прогонять из своей компании не стали. Там места хватало для всех.

В этот вечер он был изрядно пьян и тоже пришёл с нами в общежитие. Когда очередь для обыска дошла до него, он, согнувшись, выдернул из-за голенища финку и дико крича, кинулся на стоящего перед ним участкового.
Старший лейтенант Алексеев, мужик двухметрового роста, мгновенно среагировав, выхватил из кобуры ТТ, и передёрнув затвор приказал:
-Бросай нож на землю перед собой, стреляю на поражение без предупреждения.
Пацан понял, что это уже не шутки и, бросив нож на землю, растопырил руки над головой. К нему тут же подскочили милиционеры, заломили руки за спину и, обыскав, закинули в стоявший рядом Газ-69 с решётками. Больше это паренька мы не видели, каждому своё.

А нас после обыска, в окружении ментов и дружинников, повели в опорный пункт милиции. Все недоумевали, что произошло и, идя толпой, негромко переспрашивали друг у друга. Тут раздаётся громкий голос парня из нашего дома Серёжи по кличке Попандопуло, болтливого всёзнайки:
- Да я знаю, сегодня квартиру на Синюшке почистили!
Ближайший к нам мент, услышав его слова, взглянул на него, запоминая, а после водворения нас в опорный пункт, с помощью коллег изолировал от нас.

Нас опросили, кто, где был днём в указанное время, чем занимался. Когда до меня дошла очередь, я сказал, что был на практике. Мы курсанты пароходства готовили суда к летней навигации, поэтому у меня было железное алиби. Алексеев записав мои показания, сказал:
- Проверим твои показания. Ты бы ольхонский меньше крутился в этой компании, а не то загремишь, как этот ваш дружок.
Я не стал с ним пререкаться, зачем дразнить служивого, себе дороже обойдётся.
Попандопуло выпустили из КПЗ только через три дня, когда кража была раскрыта и злоумышленники пойманы. Сам виноват, не болтай лишнего.

Вот об этом я и напомнил наблюдающим за дракой парням. Те и сами уже пресытились зрелищем и стали сообща растаскивать бойцицек. Девицы уже выдохлись, но матерились отчаянно. Нинка Ягодки-цветочки благоразумно растаяла в темноте, от греха подальше. А мы с Люськой тоже пошли своей дорогой к дому.

На следующий день утром проходим там с моим приятелем Саней Колесниковым. Он малыш двухметрового роста с узенькой щёточкой редких усиков над верхней губой, учился в Благовещенской мореходке, но за драку был исключён, но любил иногда пощеголять в курсантской чёрной форме: шинели и расклешенных брюках, мичманке. Мы с ним купили трёхлитровую банку пива и ищем себе компанию, чтобы не было скучно, а может и добавить чего-нибудь покрепче.

Возле конечной остановки автобуса 8 маршрута «Жиркомбинат- Марата», у деревянного дома на лавочке, сидит с сумкой и сеткой Нинка Ягодки-цветочки. Лицо, шея и руки в синяках, и кровоподтёках. Мы подходим к ней:
- Привет, красивая!
Нинка неопределённо мычит, потом с трудом говорит мне:
- Спасибо тебе, что вмешался вчера, они бы меня убили.
- Сама виновата, не болтай чего не надо, они же подруги твои. А ты куда собралась?
- Да какие они мне подруги, хотя такие же, как я. Домой собралась, вот заняла денег и еду на автовокзал. Не убьют здесь, так под забором сдохну.
- Выпьешь пива? Поправь голову.
- Нет, не буду, если выпью сейчас, то уже не уеду никогда. Спасибо!
- Ну ладно, как знаешь, удачи тебе.
- Спасибо!

Она осталась дожидаться автобуса, а мы пошли по своим делам, искать приключений, жизнь продолжается. Больше я её на Синюшке не видел и не слышал, наверное, уехала.
Потом жизнь закрутила меня самого в водовороте событий, и я забыл о ней.

Прошло много лет. В средине 90х годов приезжает из Качуга мой двоюродный брат Сергей Березовский, он там работал в филиале общества инвалидов председателем. Увидев меня, он говорит:
- Ты знаешь, кого я встретил в Качуге?
- ???
-Помнишь здесь жила Нинка Ягодки-цветочки, я ещё с ней ходил до армии?
- Ну, конечно, помню – и рассказал ему, как она уезжала, много лет назад.
- Так вот, на днях ко мне пришла женщина с просьбой помочь ей приобрести через общество коляску для её сына инвалида детства. Она меня не узнала, а я её узнал сразу, хотя прошло много лет. Это Нинка.

У Сергея была изумительная память, он никогда дома не учил уроки, кроме письменных работ. Остальное всё запоминал в школе. Он, может быть, пошёл бы далеко, но жизнь сыграла с ним злую шутку, и он остался никем. Но хорошо помнил лица людей, имена, фамилии, адреса и номера телефонов, даты и никогда не записывал их.
Они с ней поговорили, вспоминая прошлое, и он пообещал выполнить её просьбу. Что он и сделал, поставив на уши Иркутск, в те уже тоже далёкие бандитские 90е.
Не знаю, жива ли Нинка, а Сергея уже давно нет в живых. Пусть этот небольшой рассказ будет памятью о тех, кто рождён был для полёта, а жизнь заставила их ползать.

Сергей Кретов
Баден-Баден, 19 февраля 2012 года






Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 1:02 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Строптивая

Иркутской юности начала 70х.

Таня, Таня, Танечка, Танюша,
Пусть немало пролетело лет,
Я порой стою и ожидаю,
Подойдёшь и скажешь мне: - Привет!

Искорки в глазах, что бесенята,
Прыгают, друг друга веселя:
- Не замёрз, немного опоздала?
- Да нет, конечно, вертится Земля!

А мороз такой, что уши вянут,
Ног не чую и хрустальный нос.
Ну, а ей смешно, прекрасно знает-
Это сразу пытка и допрос.

Хотя форс морозов не боится,
Но, когда за сорок, Боже мой!
Белый свет становится не милым,
Поскорее хочется домой.

Прячемся в безмолвные подъезды,
Там не жарко, но зато темно.
Вредная Снегурочка растает,
Лишь строптиво выглянет в окно.

Не смотри на улицу, не надо,
Да, кто в подъезд в такой мороз войдёт!
Пришла беда, откуда ты не ждала,
Расстанемся, полгода не пройдёт.

Таня, Таня, Танечка, Танюша,
Пусть немало пролетело лет,
Я порой стою и ожидаю,
Подойдёшь и скажешь мне: - Привет!

Сергей Кретов
Баден-Баден, 03 февраля 2016 года

Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 1:06 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Цветут липы вдоль реки

Цветут липы вдоль реки и благоухают,
Ароматом сладких грёз в сети завлекают.
Кружит голову дурман, как когда-то в юности,
От твоих духов Диор в голове лишь глупости.

Ворвалась в моё жилище, сразу стало тесно,
Тапки даме предлагать, вроде неуместно.
Скинув на руки мне плащ, проплыла по комнате,
В шлейфе от твоих духов я тону, как в омуте.

Ты сама, чего скрывать, в чистом виде опиум,
Дефилируешь в сорочке, представляешь подиум.
Дразнишь спелой красотой, видел ли - такую!
Я, конечно, обожаю, но люблю нагую.

Губки - вишни разжимаёшь: - Что Серёжка, нравится?
- Да, конечно, вне сомнений первая красавица!
Афродиту бы затмила, встав на пьедестале,
В Ленинграде, в Эрмитаже в выставочном зале.

Рассмеялась шаловливо: - Врёшь ты всё Серёжка!
До неё, как до луны и ещё немножко.
Если сравнивать берёшься, я скорей Даная.
- Стоп, не стоит продолжать, дай ключи от Рая!

Подарю тебе себя, я сегодня добрая,
Мне домой пора идти, ужасно мама строгая.
Крайний срок до десяти, душ приму и в коечку,
А ты сладкий мой сиди, вспоминая Зоечку.

Хороша была девица, но держали в строгости,
Чтоб скандала избежать, я опущу подробности.
Проводил её до дома, обнял на прощание,
Подождать всего два года дала обещание.

Ждать два года нелегко, да мы словом связаны,
Долг гражданский отдаю, ведь служить обязаны.
В шутку бросила судьба, к чёрту, на край света-
Десять месяцев зима, остальные лето.

Только липы зацветут, душа не на месте,
Мысленно я снова с ней, спешу к своей невесте.
Открывает мама дверь, брякнув прямо да уж:
- Ты солдатик извини, Зойка вышла замуж!

Сергей Кретов
Баден-Баден, 20 июня 2016 года


Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 1:11 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Там, где в муках рождается водный поток

Размышления о прошлом Иркутска

Там, где в муках рождается водный поток,
Низвергаясь с высот Ниагарой,
Был заложен когда-то Иркутский острог,
Ставший, Братскому, звёздною парой.

И Тобольск, и Илимск, Балаганский острог,
Все форпосты России в Сибири,
Государь наш, царь-батюшка, с милостью строг,
А указы его словно гири.

То, что он повелит, всё исполнится в срок,
На Руси не смогу слов не знают,
Коль не хочешь - заставят, наглядный урок,
Обессилел в беде – помогают.

Мы стремимся всегда заглянуть за предел,
Посмотреть, как там солнышко всходит
И богатства в казну, если царь повелел,
Пионер земли русской находит.

Вырастают в тайге, как грибы, города,
Держат курс на восток – к океану,
То не Сталин на карте ткнул трубкой туда
И не Ельцин Борис брякнул спьяну.

Потекли вглубь России отсюда меха,
Злато-серебро и самоцветы,
Не бросайте ехидно своё ха-ха-ха,
Эльдорадо, Сибирское, где ты?

Процветает Сибирь, богатеет народ,
Крепостного, здесь, права не знали.
Лишь пожары беда, да случись недород,
В общем, не было больше печали.

Наш лапотный мужик вдруг Аляску открыл,
Русь такого ещё не видала
И двуглавый орёл тенью землю накрыл,
Часть Америки русскою стала.

Ну, а город Иркутск уж столицею стал,
В государстве обширного края.
Губернатор здесь Бог, а не только вассал,
Для туземцев таёжного Рая.

Распростёр крылья, наш, двухголовый орёл
Над одною шестой частью света.
Новый день на востоке права приобрёл,
А в Москве далеко до рассвета.

Чтоб добраться в Москву, путь не близкий лежит,
Часто власти царя не хватает.
Ну, а русский казак в кочах дальше бежит
И решения сам принимает.

Сотни лет пролетели с той давней поры,
Было множество взлётов, падений.
Величав наш Иркутск на брегах Ангары,
Много есть и других совпадений.

Сергей Кретов,
Баден-Баден, 14 апреля 2016 года


Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 1:02 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Трусики.

Из жизни обитателей новостройки Синюшина гора и Жиркомбинат. Иркутск 1970 год.

С очередной рассылкой сайта Liveinternet.ru приходит ссылка на очень миленький пост, с интригующим названием „Трусики». Живопись в стиле Pin-Up c пикантными ситуациями, в которые то и дело попадали девушки и женщины уже в далёкие годы на Диком Западе. Дело житейское теряли трусики, с кем не бывает, это сейчас проще - их или совсем не надевают, либо их ещё нужно на теле найти. Лопнула резинка трусиков в самый не подходящий момент и не в подходящем месте. Просматривая живопись, вспомнил далёкое лето 1970 года в Иркутске и подобный случай.

Вся Синюшина гора и район Жиркомбината в новостройках новых жилых домов. Идёт великое переселение народа из бараков с одного края города в другой, но уже в отдельные квартиры, но также со своими пороками, проблемами, радостью и горем. Кругом летом царит непролазная грязь после дождей и пыль стоит столбом в жару, а зимой чёрт ногу сломает пробираясь по колдобинам.
В районе Жиркомбината ещё много частного сектора, дома с заборами и огородами, с собаками во дворах. Из печных труб тянет вкусным дымком. Освещение на столбах редкое, а в домах окна закрыты ставнями. Темнота, хоть глаз выколи.

Первоначально были стычки между молодёжью по выявлению авторитетов, но вскоре это прошло. Чего делить нам и куда денешься с подводной лодки. Авторитет без кодлы ничего не стоит. Всем ведь сразу не дали квартиры в новых домах в новых районах, поэтому авторитеты из Рабочего, Марата, 3его и 6го посёлков ГЭС или пацаны из тех кодл, расселились в разнобой в местах со своим микроклиматом. Со временем все стали кучковаться вместе и проводить время за водкой, вином, пивом и с не замысловатыми развлечениями.

Душным летним вечером 1970 года с приятелем Сашей Колесниковым идём к новым 30ым и 40ым домам на Синюшиной горе. Скучно, заняться нечем, вот и ищем развлечений. Для начала нужно найти ещё кого-нибудь из братвы, а там уж придумаем себе занятие.

Возле 37 дома уже собралась большая толпа парней и девчонок, лениво болтают о том, о сём, а два огольца сидя на бетонных плитах, бренчат на гитарах в разной тональности и с надрывом поют песню «Алёнка»:
- А колёса стучат и бегут поезда,
Ведь ты уезжаешь Алёнка…

Здороваемся со всеми и присоединяемся к компании, слушая новости со всей округи. Вот Сашка из 36 дома, сосед Рахмана хвалится, что выкрасил сегодня себе волосы урзолом, смотрите, мол, какая краска классная. И правда, длинные Сашкины волосы, из каштановых, стали цвета вороньего крыла.
Рахман обращается к Ваньке Коготку:
- Ну и как вы вчера погуляли у Беса?
Коготок, затягиваясь сигаретой, лениво цедит:
- А-аа! Вчера незаметно перешло в сегодня, в обед опохмелились, да разошлись по домам. Шалман. Откуда-то народа набралось, что и в трёхкомнатной квартире не протолкнуться. Мужики да шмары.
Перепились все вчера. Бес, запнувшись о своего кота, разозлился и выкинул его через балкон пятого этажа, а он через полчаса домой прибежал.
Толпа кричит здорово, живучий котяра. А вот интересно, собака тоже так может, давай попробуем. Один из мужиков «химиков» бывший в гостях, ловит лохматую дворнягу Беса и бросает его вниз через перила балкона.
Не-е, собаки не могут как кошки, пёс превратился в лепёшку. Жалко псину, Бес сегодня матерился, да уже поздно.

Толпа пережёвывает рассказ Коготка, возмущаются поступком «химика» и спрашивают, зачем приволокли «химиков»? А чего тут неясного, деньги у них были, значит, и пойло купили, нужна лишь только хата. «Химики» это мужчины и женщины ЗК, вышедшие по УДО и живущие в общежитиях на Синюшке, работающие на стройках народного хозяйства города.

К нашей компании подходит Милка, красивая девушка с огненными волосами. Она выше среднего роста, хорошо сложена и с высокой грудью, в коротком, цветном ситцевом платье из которого видны стройные, загорелые ноги. Они переехали с мамой из Марата, где жили в бараке, в двухкомнатную отдельную квартиру. Барак снесли, а его обитателям предоставили квартиры. Милка устроилась работать на радиозавод, а мама ездит на прежнее место работы.

Девушка, приехавшая с рабочей окраины, была своей в нашей среде. Дерзкая, озорная, могла матюгнуться от души, выпить с нами вина, но никто из нашей шпаны не мог похвастаться, что гулял с ней а, тем более что шарился руками у неё во всех подробностях. Милка сразу давала от ворот поворот всем ухажёрам, за что и пользовалась нашим уважением. Так что не все девушки, жившие в бараках и коммуналках, водившиеся со шпаной, становились доступными для всех. Нравственность не зависит от места проживания человека.
Милка подошла хмурая и на вопрос, что с ней и почему она такая, матюгнулась и ответила, что попала сегодня, как кур в ощип.
-???
Да мама сегодня отправила в гастроном, покупать продукты, а там не протолкнуться. В то время на Синюшиной горе был один гастроном и маленькие продовольственный и хлебный магазины на Жиркомбинате на улице Доржи Банзарова.

Перед гастроном тогда обычно стояло три бочки-прицепа, из которых продавали: молоко, квас и пиво, а к ним длиннющие очереди. Смотря, кто, в чём нуждался.

Милка отстояла очередь за молоком, купила в бидончик три литра и пошла в гастроном, стоять в очередях отделов. Купила всё, что наказала мать и получилась полная «сетка-авоська»: картошка, масло, сахар, колбаса и другие мелочи. Ну, вы помните, что это такое «сетка-авоська», - вязаная сумка, пустую можно положить в карман, а вот наполненную товаром даже на пол не поставишь, если ручки не завязать.

Протиснувшись сквозь толпу снующих покупателей, Милка, шагнула из дверей гастронома, как вдруг почувствовала, что с треском лопнула резинка трусиков и те стремительно скользнули по бёдрам вниз. Мгновенно среагировав, она прижала падающие трусики под платьем руками, в одной был бидончик с молоком, в другой сетка с продуктами. Так, как она резко остановилась и замерла, то её со всех сторон стали толкать входящие и выходящие покупатели, да ещё шипеть, что она загородила проход.

Враз, вспотевшая и покрасневшая от стыда Милка, стала, как стреноженный конь, бочком, бочком перемещаться в сторону, где и остановилась. Что делать дальше не знает. Бидончик ладно поставит на асфальт, а сетку? Всё её содержимое моментом раскатится по земле и придётся, нагибаясь собирать, а платье короткое. Как ей снять и убрать трусики, когда кажется, что все люди вокруг только и делают, что зная о её «беде», разглядывают со всех сторон. И как назло ни одного знакомого, ни девушки, ни парня.

Немного успокоившись Милка приняла решение, в согнутой позе буквы Ф, обойти гастроном, а там с обратной стороны зайти в жилой подъезд и, наконец, избавиться от спадающих трусиков.
Вот в такой странной позе, эта гордая девчонка стала перемещаться к жилым подъездам. А там, как назло, в тёплый субботний день возле подъездов собрались их обитатели: мужики, играющие в домино или карты, да въедливые старики и старушки, знающие всё про всех и перемывающие всем кости.

Милка идёт, как на Голгофу, сгорая от стыда, мимо этих сидящих одуванчиков. Те при её приближении сразу замолкают и с любопытством разглядывают незнакомую девушку, идущую в странной позе с ношей в руках. Потом начинается обмен мнениями за её спиной. В их подъезд не войдёшь, так как руки заняты, и дверь не откроешь, да ещё пристанут с вопросами: кто, куда и зачем.

Под прицелом любопытных глаз доковыляла до последнего подъезда, где не было людей, сидящих на лавочках, и быстро шмыгнула в настежь распахнутые двери, боясь, наткнутся на жильцов.

Поставив бидончик с молоком на пол, сдернула этой свободной рукой трусики с ног, а девать-то их оказалось некуда. Положишь в сетку, так, кажется, все сразу увидят и поймут, что это лежат её трусики, а она идёт без них. Скомкав трусики, пробовала засунуть их в бюстгальтер, в ложбинку между грудей, так они торчат третьей грудью.

Расстроенная происшествием, боясь быть застигнутой при возне с трусиками, Милка постаралась свернуть их в тугой комок, зажала в кулаке и, схватив бидончик, выскочила из подъезда на улицу.
Налетевший ветерок тут же постарался задрать ей подол платья на спину, чтобы предъявить всему миру то, что она пытается так старательно скрыть. Но она уже была начеку и, опять мгновенно среагировала, прижав подол платья, руками с ношей, к бёдрам и смирившись, проклиная всё на свете, засеменила домой, как стреноженная лошадь на выпасе.

Придя домой расплакалась от нервного перенапряжения, бросив покупки на пол и упав навзничь на диван.
Рассказывая с матерками своё дневное приключение, Милка расслабилась и стала прежней смешливой и озорной.

Вот нас стараются приручить к ценностям Запада, а чему у них учиться. Распущенность, вседозволенность и у многих отсутствие элементарной культуры в быту, одежде в умении ухаживать за собой. Наши девушки 60х-70х годов были в большинстве своём целомудреннее современных и это жители коммуналок, городских окраин или сёл и деревень. Кто их особенно учил этому? Да никто, просто учились сами, читали книги, смотрели кино.

Современные девушки Европы в джинсах или брюках, которые сползают с попы так, что видно всё ниже копчика, пирсинг даже в укромных местах и тату напоминающее печать мясокомбината на мясных тушах после забоя. В соцсетях мелькали фото женщин на рабочих местах советского периода, выставленные некоторыми очернителями советского прошлого с ехидными комментариями. Но на фото видно, что женщины работают с задором, и даже перемешивая бетон, умудряются выбрать минуту поправить причёску и подкрасить губы. Но на Западе женщины те же ломовые лошади, работают на тяжёлых работах: водят трактора, грузовые автомобили, валят лес и никакому мужику не придёт в голову им помочь – они коллеги по работе. Женщины, работающие в различных бюро серые, как зимний день в Европе, без причёски и макияжа. В Европе, женщину, приехавшую из любой республики бывшего СССР, видно за версту по элегантной одежде, ухоженности.

Сергей Кретов
Баден-Баден. 12 января 2015 года
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Сергей Кретов-Ольхонский



Зарегистрирован: 29.04.2009
Сообщения: 135
Откуда: Иркутск

СообщениеДобавлено: Пт Авг 26, 2016 2:57 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Ах, Таня, Таня, что мы натворили

Татьяне Литвиновой, город Иркутск

Что на меня сегодня накатило,
Что навело опять тоску печаль.
Без малого, лет сорок пролетело,
А мне ещё чего-то очень жаль.
Мне жаль того, что с нами не случилось,
Мне жаль того, что с нами не сбылось.
В цепи моих, дальнейших же, ошибок
Тебе, Татьяна, места не нашлось.

Припев:

Ах, Таня, Таня, что мы натворили
И в этом знаешь ты, вина моя.
За то, что мы в разлуке жизнь прожили,
Я говорю, об этом, не тая.

Не жили мы с тобой по гарнизонам,
Не видели в Совгавани рассвет.
В Хабаровске, в Иркутске, в Ленинграде
Мы вместе не служили тоже, нет.
С тобою мы детей не нарожали
И вместе не терпели разных бед.
Не знаю, как жила ты эти годы
И уж теперь не получу ответ.

Припев:

За глупость я, конечно, расплатился
И, думаю, отведал я сполна.
За то, что я с тобою не простился,
Немало выпил уксуса до дна.
Но я себя надеждой согреваю,
Пускай пройдёт ещё немало лет,
Была бы ты счастливою Татьяна
И в жизни никогда не знала бед.

Припев:

Сергей Кретов
Потсдам, 10 февраля 2007 года



Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Посетить сайт автора
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Форум о Байкале -> Стихи, песни и рассказы о Байкале Часовой пояс: GMT + 3
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10  След.
Страница 6 из 10

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах
 Магия Байкала •  О Байкале •  Природа Байкала •  Походы •  Фотографии

Экология •  Отдых на Байкале •  История 
Базы отдыха на Байкале.



Powered by phpBB © 2001, 2005 phpBB Group